ruh666: (Default)
Рыночная экономика, говорят социалисты и интервенционисты, является наилучшей системой, которую можно терпеть в мирное время. Но когда начинается война, такая терпимость недопустима. Она будет подвергать риску жизненные интересы нации исключительно ради эгоистической выгоды капиталистов и предпринимателей. Война, и уж во всяком случае современная тотальная война, категорически требует государственного регулирования производства.
Никто еще не набрался смелости бросить вызов этой догме. Во время обеих мировых войн она служила удобным предлогом для бесчисленных мер государственного вмешательства в экономику, которые во многих странах постепенно привели к полному военному социализму. Когда военные действия прекратились, был выдвинут новый лозунг. Утверждалось, что период перехода от войны к миру и реконверсии [81] требует даже большего контроля со стороны государства, чем период войны. Кроме того, зачем вообще возвращаться к социальной системе, которая если и работает, то только в периоды между войнами. Самой разумной линией поведения будет постоянно оставаться верным государственному контролю, чтобы в нужный момент быть готовым к любым чрезвычайным обстоятельствам.
Исследование проблем, с которыми Соединенные Штаты столкнулись во второй мировой войне, ясно показало, насколько ошибочной является эта аргументация.
Чтобы выиграть войну, Америка нуждалась в радикальной конверсии переводе на военные рельсы всей своей производственной деятельности. И все гражданское потребление, не являвшееся жизненно необходимым, должно было быть свернуто. С этого момента заводы и фермы должны были производить лишь необходимый минимум товаров невоенного назначения. Во всем остальном они должны полностью посвятить себя задаче снабжения вооруженных сил.
Реализация этой программы не требует учреждения органов управления и определения приоритетов. Если бы государство собрало все средства, необходимые для ведения войны, путем сбора налогов с граждан или путем размещения среди них займа, то каждый был бы вынужден радикально сократить свое потребление. Предприниматели и фермеры переориентировались бы на производство для правительства, потому что продажа товаров частным гражданам резко сократилась бы. Государство, будучи благодаря притоку налогов и заемным деньгам крупнейшим покупателем на рынке, было бы в состоянии получить все, что ему нужно. Даже то, что государство решает финансировать значительную часть военных расходов путем увеличения количества денег в обращении и займов у коммерческих банков, не меняет положения дел. Инфляция, разумеется, должна привести к повышению цен на все товары и услуги. Государство вынуждено платить более высокие номинальные цены. Но оно все равно останется самым платежеспособным покупателем на рынке. Оно всегда будет иметь возможность перебить цены граждан, которые, с одной стороны, не обладают правом печатать деньги, которые им необходимы, а с другой должны платить огромные налоги.
Вместо этого государство сознательно берет на вооружение политику, которая не позволяет положиться на действие свободного рынка. Оно прибегает к регулированию цен и делает незаконным повышение цен на товары. Более того, государство сильно медлит с обложением налогами доходов, раздутых инфляцией. Оно уступает требованиям профсоюзов поддерживать реальную заработную плату рабочих после всех вычетов на уровне, который позволит на период войны сохранить им довоенный уровень жизни. Фактически самый многочисленный класс народа, который в мирное время потреблял большую часть совокупной величины потребленных товаров, имел на руках столько денег, что его способность покупать и потреблять была даже больше, чем в мирное время. Наемные рабочие и в некоторой степени фермеры и владельцы заводов, работавших на государственные заказы, сводили на нет все попытки государства сорентировать промышленность на производство военной продукции. Они побуждали бизнес производить не меньше, а больше тех товаров, которые в военное время считаются излишней роскошью. Именно эти обстоятельства заставили американское правительство прибегнуть к системе приоритетов и рационированию. Недостатки принятых методов финансирования военных расходов сделали необходимым государственное регулирование экономики. Если бы не было создано инфляции и налоги урезали доходы (после налогообложения) всех граждан, а не только тех, кто имел более высокие доходы, и сделали их немного ниже уровня мирного времени, то регулирование было бы излишним.
Поддержка доктрины, согласно которой реальный доход наемных рабочих во время войны должен быть даже выше, чем в мирное время, сделало его неизбежным.
Не государственные декреты и не бумажная работа множества людей, сидевших на государственных окладах, а усилия частных предприятий произвели ту продукцию, которая позволила вооруженным силам Америки выиграть войну и оснастить союзников необходимым вооружением. Экономист на основании этих исторических фактов не делает никаких выводов. Но их целесообразно упоминать всякий раз, когда интервенционисты будут пытаться заставить нас поверить в то, что декреты, запрещающие использование стали для строительства жилых домов, автоматически произвели самолеты и линкоры.
Источником прибыли является адаптация производственной деятельности к изменениям в спросе потребителей. Чем больше расхождение между предыдущим состоянием производства и тем, которое соответствует новой структуре спроса, тем большие корректировки необходимы и тем большую прибыль зарабатывают те, кто больше всего в этом преуспел. Внезапный переход от мира к войне круто меняет структуру рынка, вызывает потребность в радикальной реорганизации и тем самым для многих становится источником высоких прибылей. Сторонники планирования и интервенционисты считают подобную прибыль постыдным фактом. На их взгляд, первейшая обязанность государства во время войны не допускать появления новых миллионеров. Несправедливо, говорят они, позволять одним богатеть, в то время как других убивают и калечат.
В войне нет ничего справедливого. Несправедливо, что Бог находится на стороне больших армий и что те, кто лучше вооружен, побеждают хуже оснащенных противников. Несправедливо, что на передовой безвестные солдаты проливают свою кровь, в то время как командиры, с комфортом устроившиеся в штабах за сотни миль от окопов, получают известность и славу. Несправедливо, что Джона убивают, Марк остается калекой до конца своих дней, а Пол возвращается домой живой и здоровый и пользуется всеми привилегиями, положенными ветеранам.
Можно признать нечестным, что война увеличивает прибыль тех предпринимателей, которые снабжают воюющую армию лучшим снаряжением. Но глупо отрицать, что система, основанная на прибыли, производит наилучшее вооружение. Не социалистическая Россия помогала Америке по лендлизу; русские терпели ужасные поражения, пока американские бомбы не начали падать на Германию и пока они не получили оружие, произведенное большим бизнесом Америки. Во время войны самое главное не в том, чтобы избежать возникновения высоких прибылей, а в том, чтобы обеспечить своих солдат наилучшим снаряжением. Самый страшный враг нации это злонамеренные демагоги, ставящие свою зависть выше жизненных интересов своей страны.
Разумеется, в долгосрочной перспективе война и сохранение рыночной экономики несовместимы. Капитализм это по своей сути программа миролюбивых стран. Но это не означает, что страна, вынужденная отражать нападение внешнего агрессора, должна заменить систему частного предпринимательства государственным регулированием. Если бы она это сделала, то сама лишила бы себя самого эффективного средства защиты. Социалистические страны никогда не побеждали капиталистические страны. Несмотря на весь свой прославляемый военный социализм, немцы проиграли обе мировые войны.
Несовместимость войны и капитализма на самом деле означает, что война и высокоразвитая цивилизация несовместимы. Если государство нацеливает эффективность капитализма на выпуск инструментов разрушения, то изобретательность частного бизнеса произведет оружие, достаточно мощное, чтобы разрушить что угодно. Война и капитализм несовместимы друг с другом именно вследствие не имеющей себе равней эффективности капиталистического способа производства.
Рыночная экономика, подчиненная суверенитету потребителей, производит продукцию, которая делает жизнь индивида более приятной. Она старается удовлетворить спрос индивида на больший комфорт. Именно за это апостолы насилия презирают капитализм. Они почитают героев, разрушителей и убийц, и презирают буржуа и его психологию мелкого лавочника (Зомбарт). В настоящее время человечество пожинает всходы, семена которых были посеяны этими людьми.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Идеи гильдейского социализма и корпоративизма ведут свое происхождение от двух различных направлений мысли.
Поклонники средневековых институтов давно хвалят выдающиеся достоинства гильдий. Все, что было необходимо, чтобы избавиться от так называемых пороков рыночной экономики, это просто вернуться к испытанным методам прошлого. Однако все эти диатрибы* остаются бесплодными. Критики никогда не делают попыток конкретизировать свои предложения или разработать конкретные планы экономической перестройки общественного порядка. Максимум, что они делают, это отмечают мнимое превосходство старых квазипредставительных ассамблей, наподобие французских Генеральных Штатов или немецких провициальных ландтагов [78], по сравнению с современными парламентами. Но даже относительно этих конституционных вопросов их идеи весьма нечетки.
Второй источник гильдейского социализма следует искать в специфических политических условиях Великобритании. Когда начал разгораться конфликт с Германией, который в конце концов в 1914 г. привел к войне, молодые социалисты стали испытывать смущение по поводу своей программы. Преклонение фабианцев перед государством и их прославление германских и прусских институтов действительно было парадоксальным, когда их собственная страна была вовлечена в безжалостную битву с Германией. В чем состояла польза от борьбы с Германией, когда самые прогрессивные интеллектуалы страны стремились перенять германскую социальную политику? Возможно ли было восхвалять британскую свободу, противопоставляя ей прусское крепостничество, и в то же время рекомендовать методы Бисмарка и его последователей? Британские социалисты тосковали о специфически британской разновидности социализма, как можно больше отличающейся от тевтонского варианта. Проблема была в том, чтобы разработать социалистическую программу без господства и всемогущества тоталитарного государства, индивидуалистический вариант коллективизма.
Найти решение этой проблемы так же невозможно, как построить треугольный квадрат. Тем не менее молодые люди из Оксфорда самонадеянно попытались ее решить. Для своей программы они позаимствовали у малоизвестной группы воспевателей средних веков название гильдейский социализм. Они изображают свой проект как промышленное самоуправление, экономический результат самого знаменитого принципа английского правления местного самоуправления. В своих планах они приписывают лидирующую роль самой мощной британской группе давления тред-юнионам. Они сделали все, чтобы этот механизм был приятен их соотечественникам.
Однако ни очаровательные украшения, ни назойливая и крикливая пропаганда не могут ввести в заблуждение разумных людей. Этот план был противоречив и явно неосуществим. Спустя всего несколько лет он был предан забвению в той стране, где появился на свет.
Но затем случилось воскрешение. Итальянским фашистам нужна была собственная экономическая программа. После того как они откололись от международных партий марксистского социализма, они не могли больше представлять себя в качестве социалистов. Не могли также гордые потомки непобедимых римских легионеров идти на уступки западному капитализму или прусскому интервенционизму, этим фальшивым идеологиям варваров, разрушивших их славную империю. Они искали социальную философию, которая была бы чисто и исключительно итальянской. Не имеет значения, знали ли они, что их доктрина является всего лишь копией британского гильдейского социализма, или нет. В любом случае stato corporativo* было не чем иным, как переизданием гильдейского социализма. Различия касались только второстепенных деталей. Корпоративизм вычурно рекламировался напыщенной пропагандой фашистов, и их кампания достигла невероятных успехов. Зарубежные авторы взахлеб восхваляли удивительные достижения новой системы. Правительства Австрии и Португалии подчеркивали, что они твердо привержены благородным идеям корпоративизма. Некоторые места папской энциклики Quadragesimo anno (1931) можно было но необязательно истолковать как одобрение корпоративизма. В любом случае фактом является то, что католические авторы поддерживали эту интерпретацию в книгах, опубликованных с санкции церковных властей.
Однако ни итальянские фашисты, ни правительства Австрии и Португалии не предприняли серьезных попыток осуществить корпоративную утопию. Итальянцы прикрепили к каждому институту ярлык корпоративный и преобразовали университетские кафедры политической экономии в кафедры политической и корпоративной экономии. Но вопрос о таком важнейшем признаке корпоративизма, как самоуправление различных отраслей торговли и промышленности, никогда не поднимался. Фашистское правительство с самого начала оставалось приверженным тем же самым принципам экономической политики, которые в наши дни приняты на вооружение правительствами, не являющимися откровенно социалистическими, а именно интервенционизму. Впоследствии оно постепенно развернулось в сторону немецкой системы социализма, т.е. абсолютного государственного регулирования экономической деятельности.
Основная идея и гильдейского социализма, и корпоративизма состоит в том, что каждая отрасль производства создает монополистическую ассоциацию, гильдию или corporazione[Лучше всего гильдейский социализм описан в книге: Webb S. and B. A Construction for the Socialist Commonwealth of Great Britain. London, 1920; лучшая книга по корпоративизму Papi U. Lezioni di Economica Generale e Corporativa. Vol. III. Padova, 1934. * Корпорация (ит.). Прим. пер.]*. Это образование пользуется полной автономией; оно имеет право регулировать все свои внутренние дела без вмешательства внешних сил и людей, которые не являются членами гильдии. Взаимоотношения различных гильдий регулируются путем прямого торга между гильдиями и путем принятия решений общим собранием делегатов всех гильдий.
При нормальном течении событий государство вообще ни во что не вмешивается. И только в исключительных случаях, когда невозможно достигнуть согласия между разными гильдиями, государство призывается на помощь[13 января 1934 г. Муссолини заявил в Сенате: Только во второй период, когда выяснится, что категории не смогли придти в состояние согласованности и равновесия, государство может вмешаться (Quoted by Papi. Op. cit. P. 225).].
Разрабатывая этот план, гильдейские социалисты подразумевали условия британского местного самоуправления и взаимоотношения местных властей и центрального правительства Соединенного Королевства. Они стремились к самоуправлению каждой отрасли промышленности; они хотели, как пишут Веббы, права на самоопределение для каждой профессии[Webb S. and B. Op. cit. P. 227 ff.]. Точно так же, как муниципалитет заботится о делах своего округа, а национальное правительство занимается только теми делами, которые касаются интересов страны в целом, лишь гильдия должна обладать полномочиями по поводу своих внутренних дел, а государство должно ограничивать свое вмешательство только теми делами, которые гильдии сами не могут урегулировать.
Однако в системе общественного сотрудничества, основанном на разделении труда, не существует вопросов, которые касаются только тех, кто работает на отдельном заводе, предприятии или в отрасли промышленности, и не касается всех остальных. Нет таких внутренних дел какой-либо гильдии или corporazione, организация которых не оказывает влияния на всю страну. Отрасль производства служит не только тем, кто в ней работает, она служит всем. Если какая-либо отрасль производства неэффективна, если в ней попусту разбазариваются дефицитные ресурсы или с трудом пробивают себе дорогу наиболее подходящие методы производства, то страдают материальные интересы каждого. Нельзя оставить решения о выборе технологии, определения количества и качества продукции, продолжительности рабочего дня и тысяч других вещей за членами гильдии, потому что они затрагивают интересы не членов гильдии не меньше интересов ее членов. В рыночной экономике предприниматель, принимая эти решения, безоговорочно подчиняется закону рынка. Он в ответе перед потребителями. Если бы он пренебрег приказами потребителей, то он понес бы убытки и очень скоро лишился бы своего положения предпринимателя. Монополистической же гильдии не нужно бояться конкуренции. Она пользуется неотчуждаемым правом эксклюзивно хозяйничать в своей области производства. Будучи автономной и оставленная в покое, она будет не слугой, а хозяином потребителей. Она будет иметь возможность действовать в пользу своих членов в ущерб всем остальным людям.
Не играет никакой роли, заправляют ли в гильдии только рабочие или капиталисты и бывшие предприниматели в какой-то степени принимают участие в управлении делами. Точно так же неважно, выделено ли в управляющем совете гильдии несколько мест представителям потребителей. Имеет значение лишь то, что, будучи автономной, гильдия не подвергается давлению, которое вынудило бы ее приспосабливать свои действия к максимально возможному удовлетворению потребителей. Она свободна отдавать приоритет интересам своих членов по сравнению с интересами потребителей. В программах гильдейского социализма и корпоративизма нет ничего, что учитывало бы тот факт, что единственной целью производства является потребление. Все перевернуто с ног на голову. Производство становится целью само по себе.
Когда Новый курс в Америке начал программу восстановления промышленности, то правительство и его мозговой трест были полностью уверены в том, что планируемые ими мероприятия представляли собой просто создание административного аппарата для полного контроля за производством. Близорукость гильдейских социалистов и корпоративистов заключается в том, что они считают независимые гильдии или corporazione механизмом работающей системы общественного сотрудничества.
Любой гильдии нетрудно организовать свои дела таким образом, чтобы полностью удовлетворить своих членов. Короткий рабочий день, высокая заработная плата, никакого совершенствования технологии или качества продукции, которые могли бы причинить неудобства членам гильдии, все это очень хорошо. Но каков будет результат, если все гильдии будут проводить такую же политику?
В гильдейской системе не идет речи о рынке. Не существует никаких цен в каталлактическом значении этого термина. Ни конкурентных, ни монопольных. Гильдии, монополизировавшие снабжение предметами первой необходимости, занимают диктаторское положение. Производители жизненно важного продовольствия и топлива, а также производители электроэнергии и транспортники могут безнаказанно эксплуатировать весь народ. Можно ли ожидать, что большинство будет терпеть такое положение дел? Вне всякого сомнения, любая попытка реализовать корпоративистскую утопию через очень короткое время привела бы к жестоким конфликтам, если бы государство не вмешалось, когда жизнеобеспечивающие отрасли стали бы злоупотреблять своим привилегированным положением. То, что доктринеры предусматривают только в качестве исключительной меры вмешательство государства, станет правилом. Гильдейский социализм и корпоративизм обернутся полным государственным регулированием производственной деятельности. Они перерастут в систему прусского Zwangswirtschaft, для избежания которого они как раз были предназначены.
Нет необходимости разбирать остальные фундаментальные недостатки гильдейской программы. Она несовершенна, как и любой другой синдикалистский проект. Такая программа не учитывает необходимости перемещения капитала и труда из одной отрасли в другую и появления новых отраслей производства. Она полностью игнорирует проблему сбережений и накопления капитала. Короче говоря, это вздор.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Популярность синдикализма проявляется в различных постулатах современной экономической политики. Сутью этой политики всегда выступает предоставление привилегий меньшинству за счет подавляющего большинства. Она всегда наносит ущерб богатству и доходам большинства.
Многие профсоюзы стремятся ограничить число рабочих, занятых в их области. В то время как публика желает получать как можно больше и как можно более дешевых книг, журналов и газет и получать их в условиях свободного рынка труда, союз типографских рабочих препятствует многим новичкам работать в типографиях. В результате, разумеется, заработная плата членов профсоюза повышается. Но следствием этого является падение ставок заработной платы тех, кто не был принят в его ряды, а также рост цен на печатную продукцию. Тот же самый эффект достигается, когда профсоюз противодействует использованию технологических усовершенствований и заставляет искусственно раздувать штаты путем уменьшения нормы выработки.
Радикальный синдикализм стремится полностью исключить выплаты дивидендов акционерам и процентов кредиторам. Интервенционисты со своей склонностью к центристским решениям хотят умиротворить синдикалистов, отдавая работникам часть прибыли. Участие в прибылях является очень популярным лозунгом. Нет нужды опять вдаваться в исследование заблуждений, лежащих в основе этой философии. Достаточно показать абсурдные последствия, к которым должна привести эта система.
Возможно, в некоторых случаях, когда дела идут хорошо, выплата дополнительных бонусов является хорошей политикой для небольшой фабрики или для предприятия, на котором работают высококвалифицированные работники. Однако на основании того, что в особых обстоятельствах будет разумным для отдельной фирмы, неправильно делать вывод о том, что это будет удовлетворительно работать как общая система.
Невозможно найти аргументы, почему один сварщик должен получать больше денег по причине того, что его работодатель получает большую прибыль, а другой меньше из-за того, что у его работодателя прибыль меньше или ее вообще нет. Рабочие сами могут восстать против такого метода вознаграждения. Его невозможно сохранить даже на протяжении короткого времени.
Карикатурой проекта участия в прибылях является принцип платить по возможности, внесенный в программу американского профсоюзного движения. Если проект участия в прибылях нацелен на распределение среди работников части уже заработанной прибыли, то проект платить по возможности направлен на распределение прибыли, которую, по мнению некоего внешнего наблюдателя, работодатель может заработать в будущем. К тому же этот вопрос был запутан тем, что администрация Трумэна после того как приняла новую профсоюзную доктрину, заявила, что назначила совет по расследованию фактов, который будет обладать властью изучать бухгалтерские документы работодателей на предмет определения их способности оплачивать увеличение заработной платы. Однако бухгалтерские книги могут дать информацию только о прошлых издержках и доходах и прошлых прибылях и убытках. Оценки будущего объема производства, будущих продаж, будущих издержек, будущих прибылей или убытков представляют собой не факты, а спекулятивные прогнозы. По поводу будущих прибылей фактов не существует.
Не может идти и речи об осуществлении синдикалистского идеала, согласно которому выручка предприятия должна полностью идти работникам и ничего не должно оставаться для процентов на инвестированный капитал и прибыль. Если кто-то желает упразднить то, что называется нетрудовыми доходами, то он должен принять социализм.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Корни синдикалистской идеи следует искать в убежденности в том, что предприниматели и капиталисты являются безответственными деспотами, которые вольны вести свои дела произвольно. Эту диктатуру терпеть нельзя. Либеральное движение, заменившее деспотизм наследных королей и аристократов представительным государством, должно увенчать свои достижения заменой тирании наследных капиталистов и предпринимателей промышленной демократией. Экономическая революция должна довести освобождение людей, провозглашенное политической революцией, до высшей точки.
Фундаментальная ошибка этой аргументации очевидна. Предприниматели и капиталисты не являются безответственными деспотами. Они безусловно подчинены владычеству потребителей. Рынок представляет собой демократию потребителей. Синдикалисты хотят трансформировать ее в демократию производителей. Эта идея ошибочна, так как единственная цель и назначение производства есть потребление.
То, что синдикалисты считают самым серьезным пороком капиталистической системы и поносят как жестокость и бесчувственность деспотических выжимателей прибыли, как раз и является следствием суверенитета потребителей. В конкурентных условиях свободной рыночной экономики предприниматели вынуждены совершенствовать технологические методы производства, не обращая внимание на имущественные интересы рабочих. Предпринимателям не позволяется платить рабочим больше того, что соответствует оценке их достижений потребителями. Если работник требует повышения зарплаты из-за того, что жена родила ему нового ребенка, а работодатель отказывает ему на том основании, что младенец не вносит свой вклад в деятельность фабрики, то работодатель действует здесь в качестве уполномоченного потребителей. Потребители не готовы платить больше за какой-либо товар просто потому, что рабочий имеет большую семью. Наивность синдикалистов проявляется в том, что они никогда не допустили бы, чтобы те, кто производит изделия, покупаемые ими самими, пользовались теми же привилегиями, которых они требуют для себя.
Синдикалистский принцип требует, чтобы акции каждой корпорации были изъяты из абсентеистской собственности и равномерно распределены между ее работниками; выплата процентов и сумм основных долгов должна быть приостановлена.
Управление будет отдано в руки совета, избранного рабочими, являющимися теперь также и акционерами. Этот способ конфискации и перераспределения не приведет к равенству в стране или в мире. Он даст больше работникам тех предприятий, на которых доля инвестированного капитала на одного рабочего выше, и меньше тем, на которых она ниже.
Характерно, что синдикалисты, исследуя эти проблемы, всегда ссылаются на управление и никогда не упоминают предпринимательскую активность. Когда на положение вещей смотрит подчиненный работник, то все, что необходимо сделать по ходу ведения дела, это выполнить те вспомогательные задачи, которые возложены на управленческую иерархию в рамках предпринимательских планов. В его глазах отдельный завод или цех, существующий и работающий сегодня, является вечным образованием. Оно никогда не изменится. Оно всегда будет производить одну и ту же продукцию. Работник полностью игнорирует тот факт, что обстоятельства постоянно меняются и структура промышленности должна ежедневно приспосабливаться к решению новых проблем. Его картина мира стационарна. Она не допускает появления новых отраслей производства, новых продуктов и новых и лучших методов производства старых продуктов. Тем самым синдикалисты игнорируют важнейшую проблему предпринимательства: обеспечение капиталом новых отраслей и расширение уже существующих отраслей, ограничение производства продукции, спрос на которую снижается, технологическое совершенствование. Не будет ошибкой назвать синдикализм экономической философией близоруких людей, непреклонных консерваторов, которые с подозрением смотрят на любые новшества и настолько ослеплены завистью, что призывают проклятия на головы тех, кто обеспечивает их большим количеством более качественных и дешевых продуктов. Они напоминают пациентов, которые завидуют врачу, добившемся успеха в избавлении их от недуга.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
http://ruh666.livejournal.com/193471.html

Сегодня основным инструментом конфискационного интервенционизма служит налогообложение. Не важно, являются целью обложения налогами имущества и дохода так называемые социальные мотивы выравнивания богатства и доходов или на первом месте стоит сбор государственных доходов. Учитывается только конечный результат.
Средний человек смотрит на все связанные с этим проблемы с нескрываемой завистью. Почему кто-то должен быть богаче, чем он? Высокомерный моралист прячет свою обиду в философских рассуждениях. Он утверждает, что человека, обладающего 10 млн, нельзя сделать более счастливым, добавив ему еще 90 млн. И наоборот, человек, обладающий 100 млн, не ощутит никакого ущерба своему счастью, если его богатство уменьшится на какие-то жалкие 10 млн. То же самое остается в силе и для чрезмерных доходов.
Подобная оценка означает оценку с индивидуалистической точки зрения. Применяемый критерий представляет собой предположительные мнения индивидов. Однако данные проблемы являются проблемами общественными; их необходимо оценивать относительно их общественных последствий. Имеет значение не счастье какого-либо Креза, не его личные достоинства и недостатки; главное это общество и продуктивность человеческих усилий.
Закон, который мешает индивидам накапливать больше, чем 10 млн, или получать больше, чем 1 млн в год, ограничивает активность как раз тех индивидов, которые добиваются наибольших успехов в удовлетворении потребностей потребителей. Если бы этот закон был введен в действие в Соединенных Штатах 50 лет назад, то многие сегодняшние мультимиллионеры жили бы гораздо скромнее. Но все новые отрасли промышленности, снабжающие широкие массы ранее никому не известными изделиями, если и существовали бы, то работали бы с куда меньшим размахом, а их продукция была бы недоступна простому человеку. Любое препятствие, мешающее самым эффективным предпринимателям расширять сферу своей активности до тех пор, пока их руководство делом одобряется публикой в форме покупки их продукции, очевидно противоречит интересам потребителей. Здесь опять встает вопрос о том, кто должен господствовать: потребитель или государство? В условиях свободного рынка в конечном счете именно поведение потребителей совершение ими покупок или воздержание от покупок определяет доход или богатство индивида. Следует ли наделять государство властью господствовать над выбором потребителей?
Неисправимый государственник возражает. По его мнению, деятельность великих предпринимателей направляется не страстью к богатству, а жаждой власти. Такой царственный купец не ограничил бы свою активность, если был бы вынужден отдавать всю заработанную прибыль налоговому инспектору. Его жажду власти нельзя ослабить какими бы то ни было соображениями делания денег. Давайте ради поддержания дискуссии согласимся с этой психологией. Но на чем еще, кроме его богатства, основана власть бизнесмена? Каким образом Рокфеллер или Форд могли бы обрести власть, если бы им помешали обрести богатство? В конце концов, более последовательными являются те государственники, которые стремятся запретить накопление богатства именно потому, что оно дает человеку экономическую власть[Нет необходимости еще раз подчеркивать, что при исследовании экономических вопросов использование терминологии политического господства абсолютно неуместно.].
Налоги необходимы. Но система дискриминационного налогообложения, принятая повсеместно под вводящим в заблуждение названием прогрессивного налогообложения доходов и наследства, не является одним из методов налогообложения. Скорее она представляет собой метод замаскированной экспроприации добившихся успеха капиталистов и предпринимателей. Какие бы доводы ни приводились в ее пользу, она несовместима с сохранением рыночной экономики. В лучшем случае ее можно рассматривать как средство, ведущее к социализму. Оглядываясь на эволюцию ставок подоходного налога от появления федерального подоходного налога в 1913 г. и до наших дней, трудно отделаться от ощущения, что вскоре он поглотит все 100% любого превышения размера заработной платы обычного человека.
Экономиста интересуют не ложные метафизические доктрины, выдвигаемые в пользу налоговой прогрессии, а ее последствия для действия рыночной экономики. Интервенционистски настроенные авторы и политики смотрят на имеющиеся здесь проблемы в свете своих произвольных представлений о том, что является социально желательным. На их взгляд, сбор денег не является целью налогообложения, так как государство способно собрать любые деньги путем их печатания. Подлинная цель налогообложения состоит в том, чтобы меньше осталось в руках налогоплательщика[Cм.: Lerner A.B. The Economics of Control, Principles of Welfare Economics. New York, 1944. P. 307308.].
Экономисты подходят к этой проблеме иначе. Сначала они спрашивают: какое влияние конфискационное налогообложение оказывает на процесс накопления капитала? Большая часть той доли более высокого дохода, которая изымается посредством налогов, была бы использована для накопления дополнительного капитала. Если казначейство использует выручку на текущие расходы, то результатом является снижение масштабов накопления капитала. То же самое имеет силу, и даже в большей степени, в отношении налогов на наследство. Они вынуждают наследников продавать значительную часть имущества наследодателя. Разумеется, этот капитал не уничтожается; он просто меняет собственника. Но сбережения покупателей, которые они расходуют на приобретение капитала, продаваемого наследниками, составили бы чистое приращение имеющегося капитала. Таким образом, накопление капитала замедляется. Процессу технологического совершенствования наносится ущерб; величина инвестированного капитала на одного занятого снижается. На пути роста предельной производительности труда, а соответственно и на пути роста ставок заработной платы, возникает препятствие. Очевидно, что распространенное мнение, что от этого способа конфискационного налогообложения страдают только его непосредственные жертвы, ошибочно.
Если капиталисты сталкиваются с вероятностью, что подоходный налог или налог на имущество повысится до 100%, то они скорее предпочтут проесть свой капитал, чем сохранить его для налогового инспектора.
Конфискационное налогообложение ведет к сдерживанию экономического развития не только вследствие оказываемого им влияния на накопление капитала. Оно формирует общую тенденцию к стагнации и сохранению деловой практики, которая не может продолжаться в конкурентных условиях свободной рыночной экономики.
Неотъемлемой чертой капитализма является тот факт, что он непочтительно относится к имущественным интересам и вынуждает каждого капиталиста и предпринимателя каждый день заново приводить свое дело в соответствие с изменяющейся структурой рынка. Капиталисты и предприниматели не имеют возможности расслабиться хоть на мгновение. До тех пор, пока они остаются в бизнесе, у них никогда не будет привилегии тихо наслаждаться плодами труда своих предков и собственными достижениями и удовлетворяться установившейся практикой. Если они забудут, что их задача состоит в том, чтобы в меру своих способностей служить потребителям, то они лишатся своего выдающегося положения и будут возвращены обратно в категорию простых людей. Новички постоянно бросают вызов их лидерству и капиталу.
Любой изобретательный человек волен начинать собственные деловые проекты. Он может быть беден, средства, находящиеся в его распоряжении, могут быть весьма скромны и большая их часть может быть заемной. Но если он удовлетворяет потребности потребителей наилучшим и наиболее дешевым способом, то он добьется успеха, свидетелем чего будет чрезмерная прибыль. Большую часть прибыли он будет капитализировать в своем предприятии, тем самым заставляя его быстро расти.
Именно активность подобных предприимчивых парвеню сообщает рыночной экономике ее динамизм. Именно эти нувориши являются предвестниками экономической перестройки. Исходящая от них угроза конкуренции вынуждает старые фирмы и крупные корпорации либо корректировать свое поведение с целью наилучшего обслуживания публики, либо уходить из бизнеса.
Однако сегодня налоги часто поглощают большую часть избыточной прибыли новичка. Он не может накопить капитал; он не может расширить свое дело; он никогда не станет крупным предпринимателем и ровней крупным корпорациям. Старым фирмам не нужно бояться его конкуренции; они защищены сборщиком налогов. Они безнаказанно могут работать по шаблону, они могут пренебрегать желаниями публики и становиться консервативными. Безусловно, подоходный налог и им мешает накапливать новый капитал. Но, что для них более важно, он не позволяет опасным новичкам накопить вообще какой-либо капитал. Фактически с помощью налоговой системы старые фирмы оказались в привилегированном положении. В этом смысле прогрессивное налогообложение сдерживает экономическое развитие и ведет к окостенению. Если в свободном капитализме владение капиталом представляет собой обязанность, вынуждающую собственника служить потребителям, современные методы налогообложения трансформировали его в привилегию.
Интервенционисты жалуются, что большой бизнес впадает в состояние застоя и бюрократизируется, а компетентный новичок больше не имеет возможности бросить вызов капиталовложениям старых богатых династий. Однако насколько их жалобы оправданны? Ведь они сокрушаются по поводу того, что явилось результатом их собственной политики.
Прибыль является движущей силой рыночной экономики. Чем выше прибыль, тем лучше обеспечиваются нужды потребителей, так как прибыль можно получить, только устранив несоответствие между спросом потребителей и предыдущим состоянием производственной деятельности. Кто лучше обслуживает публику, тот и получает максимальные прибыли. Борясь с прибылью, государство сознательно подрывает функционирование рыночной экономики.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)

Социальные реформаторы прошлого стремились создать сообщество, состоящее только из фермеров, ведущих натуральное хозяйство. Наделы земли каждого его члена должны были быть одинаковыми. В воображении этих утопистов не было места разделению труда и специализации по отраслям ремесленного производства. Было бы серьезной ошибкой называть такой общественный порядок аграрным социализмом. Это просто соседство экономически самодостаточных домашних хозяйств.
В рыночной экономике земля является таким же средством производства, как и любой другой материальный фактор производства. Планы, направленные на более или менее равное распределение земли между сельскохозяйственным населением, в условиях рыночной экономики представляют собой просто планы предоставления привилегий группе менее эффективных производителей за счет подавляющего большинства потребителей. Работа рынка направлена на устранение всех фермеров, издержки производства которых выше, чем предельные издержки, необходимые для производства того объема сельскохозяйственной продукции, который готовы купить потребители. Этим определяются размеры ферм и применяемые методы производства.
Если государство осуществляет вмешательство с целью внести изменения в организацию сельского хозяйства, то это повысит среднюю цену продукции сельского хозяйства. Если в конкурентных условиях m фермеров, каждый из которых управляет фермой в 1000 акров, производят весь объем сельскохозяйственных продуктов, которые готовы купить потребители, а государство вмешивается, чтобы вместо m ферм по 1000 акров стало 5m ферм по 200 акров, то по счетам платят потребители.
Бессмысленно оправдывать такую земельную реформу ссылками на естественное право и другие метафизические представления. Простая правда заключается в том, что они повышают цены на продукцию сельского хозяйства и причиняют ущерб несельскохозяйственному производству. Так как для производства единицы продукции сельского хозяйства требуется больше людей, то в сельском хозяйстве оказываются занятыми больше людей, а на долю обрабатывающих отраслей остается меньше. Общее количество товаров, предназначенных для потребления, уменьшается, а некоторые группы людей получают выгоду за счет большинства.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)

Интервенционисты исходят из того, что вмешательство в права собственности не оказывает влияния на объем производства. Наиболее наивным проявлением этого заблуждения выступает конфискационный интервенционизм. Доходность производственной деятельности считается заданной величиной, не зависящей от вполне случайной организации социального строя общества. Задача государства видится в справедливом распределении национального дохода между членами общества.
Интервенционисты и социалисты настаивают, что все товары производятся в результате общественного процесса производства. Когда этот процесс подходит к своему концу и все его плоды собраны, за ним следует второй общественный процесс, процесс распределения дохода, который и выделяет каждому его долю. Капиталистический порядок характеризуется тем, что эти доли неравны. Некоторые предприниматели, капиталисты и землевладельцы присваивают больше, чем должны. Соответственно, доля других людей сокращается. Государство должно по справедливости экспроприировать излишек у привилегированных членов общества и перераспределить его среди непривилегированных.
Однако в рыночной экономике так называемого дуализма двух независимых процессов, процесса производства и процесса распределения, не существует.
Идет только один процесс. Блага не производятся сначала, а только затем распределяются. Доли присваиваются не из запаса бесхозных благ. Продукты появляются на свет уже как чья-то собственность. Если кто-то желает их распределить, то сначала он должен их конфисковать. Безусловно, с помощью государственного аппарата сдерживания и принуждения легко можно осуществить конфискацию и экспроприацию. Но это не доказывает того, что на основе конфискации и экспроприации можно построить устойчивую экономическую систему. Когда викинги, предварительно ограбив, оставили в покое сообщества крестьян, ведущих натуральное хозяйство, выжившие жертвы начали работать, обрабатывать землю и заново строиться. Когда через несколько лет пираты вернулись, они снова нашли, что можно захватить. Но капитализм не может вынести повторяющихся хищнических налетов. Его накопление капитала и инвестиции основываются на ожиданиях, что никаких подобных экспроприаций не случится. Если эти ожидания будут отсутствовать, то люди предпочтут проесть свой капитал вместо того, чтобы сохранять его для экспроприаторов. В этом заключается главная ошибка всех планов, направленных на соединение частной собственности и повторяющихся экспроприаций.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Важнейшим элементом неортодоксальных доктрин, выдвигавшихся как всеми социалистами, так и всеми интервенционистами, является то, что периодическое повторение депрессий представляет собой феномен, свойственный самому функционированию рыночной экономики. Но если социалисты утверждали, что только замена капитализма социализмом способна искоренить это зло, то интервенционисты приписывали государству способность скорректировать функционирование рыночной экономики таким образом, чтобы достигнуть того, что они называют экономической стабильностью. Последние были бы правы, если бы их антидепрессивные планы были нацелены на радикальный отказ от политики кредитной экспансии. Однако они заранее отвергают эту идею. Интервенционисты хотят расширять кредит все больше и больше, а депрессию предотвращать, предпринимая специальные антициклические меры.

В контексте этих планов государство предстает в виде божества, которое располагается и работает вне орбиты дел человеческих, которое не зависит от действий своих подданных и властно вмешивается в эти действия извне. Оно имеет в своем распоряжении средства и фонды, которые не даны ему людьми и которые оно вольно использовать на любые цели, определенные им, государством. Все, что требуется для того, чтобы с наибольшей выгодой распорядиться этой властью, это просто следовать советам экспертов.

Самыми рекламируемыми лекарствами являются антициклическая привязка по времени общественных работ и расходы на государственные предприятия. Эта идея не столь нова, как пытаются нас убедить ее поборники. В прошлом, когда наступала депрессия, общественное мнение всегда требовало от правительства организовать общественные работы, чтобы создать рабочие места, и остановить падение цен. Но проблема в том, за счет чего финансировать общественные работы. Если государство облагает граждан налогами или берет у них взаймы, то это ничего не добавляет к тому, что кейнсианцы называют совокупной величиной расходов. Оно ограничивает возможности частных граждан потреблять и инвестировать в той же самой степени, в какой увеличивает свои. Однако если государство прибегает к помощи милых его сердцу инфляционных методов финансирования, то оно делает положение дел хуже, а не лучше. На короткое время они могут отсрочить крах. Но когда наступит неизбежная расплата, кризис будет тяжелее и продолжительнее того, который отсрочило государство.

Эксперты-интервенционисты не в состоянии понять имеющиеся здесь реальные проблемы. Им кажется, что самое главное заранее хорошо спланировать государственные капитальные вложения и составить список полностью разработанных проектов капвложений, которые можно запустить немедленно. Это, говорят они, является правильной политикой, которую мы рекомендуем принять на вооружение всем странам[См.: League of Nations. Economic Stability in the Post-war World. Report of the Delegation on Economic Depressions. Pt. II. Geneva, 1945. Р. 173.]. Однако проблема не в том, чтобы разрабатывать проекты, а в том, чтобы обеспечить их выполнение материальными средствами. Интервенционисты считают, что этого можно легко достигнуть, сдерживая государственные расходы в период бума и увеличивая их, когда наступает депрессия.

Ограничение государственных расходов, безусловно, может быть хорошим делом. Но оно не обеспечивает государство средствами, необходимыми для расширения расходов в дальнейшем. Таким образом может себя вести индивид. Он может накапливать сбережения, когда имеет высокий доход, и расходовать их, когда его доходы падают. Но страна или все страны вместе совсем другое дело. В период бума казначейство может припрятывать значительную часть обильных налоговых потоков. В той мере, в какой оно изымает эти средства из обращения, его политика действительно является дефляционной и антициклической и может ослабить бум, порожденный кредитной экспансией. Но когда эти средства вновь расходуются, они меняют денежное отношение и формируют тенденцию снижения покупательной способности денежной единицы под действием денежных факторов. Никоим образом эти фонды не могут обеспечить капитальные блага, требующиеся для реализации намеченных общественных работ.

Фундаментальная ошибка этих проектов заключается в том, что они игнорируют дефицит капитальных благ. Их автором кажется, что депрессия вызвана просто непостижимо недостаточной склонностью людей потреблять и инвестировать. В то время как реальная проблема заключается в том, чтобы производить больше и потреблять меньше, чтобы увеличить наличный запас капитала, интервенционисты хотят увеличить и потребление, и инвестиции. Они хотят, чтобы государство затевало проекты, которые являются неприбыльными как раз потому, что факторы производства, необходимые для их выполнения, должны быть отвлечены от других направлений использования, где они выполняют желания, удовлетворение которых потребители считают более настоятельными. Они не понимают, что общественные работы должны значительно приумножить реальное зло дефицит капитальных благ.

Разумеется, можно придумать другой способ использования сбережений, сделанных государством в период бума. Казначейство может вложить излишек в материалы, которые позже, когда начнется депрессия, понадобятся для выполнения общественных работ, а также создать запас потребительских благ, которые потребуются занятым на них людям. Но если власти вели бы себя именно таким образом, то это значительно усилило бы бум, приблизило бы момент наступления кризиса и сделало бы его последствия более серьезными[Обсуждая проблемы антициклической политики, интервенционисты всегда ссылаются на якобы успешное применение этой политики в Швеции. Надо признать, что государственные капитальные вложения в Швеции с 1932 по 1939 г. действительно удвоились. Но это было не причиной, а следствием процветания Швеции в 30-х годах. Этим процветанием Швеция целиком и полностью обязана перевооружению Германии. С одной стороны, проводимая нацистами политика увеличила спрос Германии на продукцию, производимую в Швеции, а с другой ограничила конкуренцию Германии на рынках товаров, которые могла поставлять Швеция. Таким образом, экспорт Швеции с 1932 по 1938 г. увеличился (в тыс. т): железной руды с 2219 до 12 485; чугу- на с 31 047 до 92 980; ферросплавов с 15 453 до 28 605; других видов железа и стали с 134 237 до 256 146; оборудования с 46 230 до 70 605. Число безработных, обратившихся за пособием, составляло 114 тыс. человек в 1932 г. и 165 тыс. в 1934 г. Как только перевооружение Германии пошло полным ходом, оно начало падать: до 115 тыс. человек в 1934 г., до 62 тыс. в 1935 г. и в 1938 г. составило 16 тыс. человек. Автором этого чуда был не Кейнс, а Гитлер.].

Все разговоры об антициклической политике государства имеют только одну цель, а именно отвлечь внимание людей от истинной причины колебаний производства. Все государства прочно привержены политике низких процентных ставок, кредитной экспансии и инфляции. Когда появляются неизбежные последствия этой краткосрочной политики, они знают только одно лекарство продолжать инфляционные авантюры.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
http://ruh666.livejournal.com/190750.html
Выше уже отмечалось, что было бы ошибкой смотреть на кредитную экспансию только как на способ государственного вмешательства в рынок. Инструменты, не имеющие покрытия, появляются на свет не в качестве средства государственной политики, специально нацеленного на высокие цены, высокие номинальные ставки заработной платы, понижение рыночной ставки процента и аннулирование долгов. Они появляются по ходу нормального развития банковского дела. Когда банкиры, чьи расписки на депозиты до востребования воспринимались публикой в качестве заместителя денег, начали ссужать часть размещенных у них средств, они не думали ни о чем другом, кроме своего дела. Они считали, что не будет большого вреда от того, что они не будут держать полный эквивалент выданных расписок в виде резервов наличности в своих сейфах. Они были уверены, что всегда будут в состоянии выполнить свои обязательства и без задержки выкупить все выданные расписки, даже если они ссудят часть депозитов под проценты. Банкноты становятся инструментами, не имеющими покрытия, в условиях действия свободной рыночной экономики. Прародителем кредитной экспансии был банкир, а не власть.
Но сегодня кредитная экспансия является исключительно государственной практикой. Хотя частные банки и банкиры и занимают важное место в эмитировании инструментов, не имеющих покрытия, их роль является чисто вспомогательной и касается только технических деталей. Государства в одиночку управляют развитием событий. Они добились полного господства во всех вопросах, касающихся масштабов фидуциарного кредита. В то время как масштаб кредитной экспансии, которую способны организовать частные банки и банкиры, жестко ограничен, государства нацелены на максимально возможный размах кредитной экспансии. Кредитная экспансия главное орудие государства в борьбе против рыночной экономики. В его руках она является волшебной палочной, предназначенной для чудесного избавления от редкости капитальных благ, снижения или полного упразднения ставки процента, финансирования щедрых государственных расходов, экспроприации капиталистов, стимулирования вечного бума и всеобщего процветания.
Неизбежные последствия кредитной экспансии продемонстрированы в теории циклов производства. Даже те экономисты, которые все еще отказываются признавать правильность денежной, или основной на фидуциарном кредите теории циклических колебаний производства, никогда не осмеливались поставить под сомнение убедительность и неопровержимость того, что эта теория утверждает относительно неизбежных последствий кредитной экспансии. Эти экономисты должны признать и признают, что резкий скачок неизменно обусловлен кредитной экспансией, что он не может возникнуть и продолжаться без кредитной экспансии и что он оборачивается депрессией, когда развитие кредитной экспансии прекращается. Фактически их объяснение цикла производства сводится к утверждению, что резкий подъем изначально порождается не кредитной экспансией, а другими факторами. Они говорят, что кредитная экспансия даже, по их мнению, необходимый элемент общего бума не является следствием политики, специально нацеленной на низкие процентные ставки и поощрение дополнительных инвестиций, для которых не хватает необходимых капитальных благ. Она является тем, что чудесным образом всегда возникает без активного вмешательства со стороны властей, где бы эти другие факторы ни начинали действовать.
Очевидно, что эти экономисты противоречат сами себе, когда выступают против планов устранения колебания производства путем воздержания от кредитной экспансии. Сторонники наивного инфляционистского взгляда на историю последовательны, когда из своих разумеется, крайне ошибочных и противоречивых догматов делают вывод, что кредитная экспансия является экономической панацеей. Но те, кто не отрицает, что кредитная экспансия является причиной бума, т.е. необходимым условием депрессии, противоречат своей собственной доктрине, сражаясь с предложениями обуздать кредитную экспансию. Представители и государства, и мощных групп давления, и поборники догматичной неортодоксальности, доминирующие на экономических факультетах университетов, соглашаются с тем, что следует пытаться предотвратить повторение депрессий и что осуществление этой цели требует недопущения бумов. Они не могут выдвинуть логичных аргументов против предложений воздержаться от политики, поощряющей кредитную экспансию. Но они упрямы и не хотят слушать ничего подобного. Они неистово поносят планы предупреждения кредитной экспансии как коварные замыслы, которые увековечат депрессию. Их позиция ясно демонстрирует истинность утверждения о том, что циклы производства являются результатом политики, намеренно нацеленной на снижение ставки процента и возбуждение искусственных бумов.
Не секрет, что сегодня мероприятия, направленные на снижение процентной ставки, повсеместно считаются весьма желательными, а на кредитную экспансию смотрят как на эффективное средство достижения этой цели. Именно это предубеждение вынуждает все государства бороться с золотым стандартом. Все политические партии и группы давления твердо привержены политике легких денег[Если банк не расширяет фидуциарного кредита путем эмитирования дополнительных инструментов, не имеющих покрытия (либо в форме банкнот, либо в форме депонированных денег), то он не может вызвать бума, даже если снижает величину взимаемого процента ниже ставки свободного рынка. Он просто делает подарок должникам. Вывод, который следует сделать из теории циклов производства тем, кто желает предотвратить повторение бумов и последующих депрессий, состоит не в том, что банки не должны снижать процентную ставку, а в том, что они должны воздерживаться от кредитной экспансии. Разумеется, кредитная экспансия неизбежно приводит к временному понижательному движению рыночных процентных ставок. Профессор Хаберлер (Хаберлер Г. Процветание и депрессия. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. С. 9293) абсолютно не сумел осознать этот момент, имеющий первостепенную важность, и, таким образом, его критические замечания являются бессмысленными.].
Цель кредитной экспансии состоит в содействии интересам одних групп населения за счет других. Это, конечно, максимум того, чего может добиться интервенционизм, когда он не наносит ущерба интересам всех групп. Однако, делая сообщество в целом беднее, он все же способен обогатить некоторые слои. Какие именно группы входят в последнюю категорию, в каждом конкретном случае зависит от обстоятельств.
Идея, породившая то, что называется качественным кредитным контролем, состоит в том, чтобы распределить дополнительный кредит таким образом, чтобы сконцентрировать мнимые блага кредитной экспансии на определенных группах и отказать в них всем остальным группам. Кредиты, мол, не должны идти на фондовый рынок и не должны резко повышать цены акций. Они должны приносить пользу настоящей производственной деятельности обрабатывающих отраслей, горнодобычи, настоящей торговле и прежде всего сельскому хозяйству. Другие сторонники качественного кредитного контроля хотят не допустить использования дополнительных кредитов для инвестиций в постоянный капитал и, таким образом, его обездвиживания. Вместо этого они должны использоваться для производства ликвидных товаров. Согласно этим планам власти должны давать банкам конкретные указания, какие виды кредитов им следует выдавать, а какие им выдавать запрещено.
Однако все эти проекты бесполезны. Дискриминация при выдаче ссуд не является полноценной заменой запретов на кредитную экспансию единственного средства, которое реально способно предотвратить рост котировок на фондовом рынке и расширение инвестиций в постоянный капитал. Способ, которым дополнительное количество кредита находит свой путь на ссудный рынок, имеет второстепенное значение. Важно лишь то, что есть приток вновь созданного кредита. Если банки выдают больше кредитов фермерам, фермеры оказываются в состоянии выплачивать ссуды, полученные из других источников, и платить наличные за свои покупки. Если они предоставляют больше кредитов производственным предприятиям для пополнения оборотного капитала, то они высвобождают средства, направлявшиеся по этому назначению ранее. В любом случае они создают обилие свободных денег, для которых их владельцы пытаются найти наиболее прибыльные направления вложения. Очень быстро эти средства находят лазейки на фондовую биржу или в основные фонды. Представление о том, что возможно проведение кредитной экспансии без роста цен на ценные бумаги и расширения вложений в основной капитал, абсурдно[Cм.: Machlup. The Stock Market, Credit and Capital Formation. P. 256261.].
До недавнего времени типичное развитие событий по ходу кредитной экспансии определялось двумя фактами: тем, что это была кредитная экспансия в условиях золотого стандарта, и тем, что она не была результатом согласованных действий множества национальных правительств и центральных банков, чье поведение направлялось этими правительствами. Значение первого факта в том, что правительства не были готовы отменить конвертируемость банкнот своей страны в соответствии с жестко фиксированным паритетом. Второй факт приводил к количественному разнообразию масштабов кредитной экспансии. Одни страны обгоняли другие и их банки сталкивались с опасностью внешней утечки своих резервов в золоте и иностранной валюте. Чтобы сохранить свою платежеспособность, эти банки были вынуждены прибегать к радикальным кредитным ограничениям. Тем самым они создавали панику и вызывали депрессию на внутреннем рынке. Очень скоро паника распространялась на другие страны. Деловые люди в этих странах с перепугу увеличивали свои заимствования с целью оградить свои ликвидные средства от любых возможных случайностей. Именно этот повышенный спрос на новые кредиты заставлял денежные власти их собственных стран, уже встревоженных кризисом в первой стране, также прибегнуть к сжатию. Таким образом, в течение нескольких дней или недель депрессия становилась международным феноменом.
Политика девальвации несколько изменила эту типичную последовательность событий. Под угрозой внешней утечки денежные власти не всегда прибегают к помощи ограничения кредита и повышению процентной ставки в системе центрального банка.
Они проводят девальвацию. Однако девальвация не решает всех проблем. Если государство не волнует проблема роста курсов иностранных валют, то оно некоторое время может продолжать цепляться за кредитную экспансию. Но в один прекрасный день ажиотажный спрос уничтожит денежную систему. С другой стороны, если власти хотят избежать необходимости проводить девальвации снова и снова в убыстряющемся темпе, то они должны организовать внутреннюю кредитную политику таким образом, чтобы не опережать в кредитной экспансии те страны, с которыми они желают поддерживать паритет своей валюты.
Многие экономисты считают самим собой разумеющимся, что попытки властей расширить кредит приводят почти к регулярному чередованию периодов процветающей торговли и последующей депрессии. Они полагают, что последствия кредитной экспансии в будущем не будут отличаться от тех, которые наблюдаются с конца XVIII в. в Великобритании и с середины XIX в. в Западной и Центральной Европе и Северной Америке. Но мы можем поинтересоваться: неужели обстоятельства не изменились? Учения денежной теории циклов производства сегодня так хорошо известны даже вне узкого круга экономистов, что наивный оптимизм, в прошлом вдохновлявший предпринимателей в периоды бума, уступил место определенному скептицизму. Возможно, в будущем деловые люди будут реагировать на кредитную экспансию иначе, чем в прошлом. Возможно, они будут избегать использовать для расширения своих операций легкие деньги, потому что будут помнить о неизбежном окончании бума. Судя по некоторым признакам, этот процесс уже идет. Однако окончательные выводы делать еще рано.
В другом направлении денежная теория циклов производства уже оказывает определенное влияние на ход событий. Несмотря на то, что ни один чиновник работает ли он в Министерстве финансов или в Центральном банке, или преподает в неортодоксальном университете не готов признать это, но общественное мнение в общем и целом больше не отрицает двух основных положений теории фидуциарного кредита: а именно то, что причиной депрессии является предшествующий бум и что этот бум порождается кредитной экспансией. Будучи осведомленной об этих фактах, финансовая пресса поднимает тревогу, как только появляются первые признаки бума. После этого даже власти начинают говорить о необходимости предотвращения дальнейшего роста цен и прибылей и реально начинают ограничивать кредит. Бум быстро сходит на нет, начинается рецессия. Результатом стало то, что в последние десятилетия длина цикла значительно сократилась. Чередование бумов и экономических спадов еще продолжалось, но фазы стали короче и следовали друг за другом чаще. Это сильно отличается от классического 10,5-летнего периода цикла урожайности Уильяма Стенли Джевонса. И, наконец, самое важное, когда бум заканчивается раньше, то ошибочных инвестиций делается меньше и, как следствие, последующая депрессия также мягче.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Гибкий стандарт представляет собой инструмент организации инфляции. Единственная причина его принятия сделать повторение инфляционных акций насколько возможно более простыми технически с точки зрения властей.

В период бума, который закончился в 1929 г., профсоюзам удалось почти во всех странах навязать более высокие ставки заработной платы, чем те, которые определил бы рынок, если бы регулировался только миграционными барьерами. Эти ставки заработной платы уже создали во многих странах значительную институциональную безработицу, в то время как кредитная экспансия все еще продолжалась ускоренными темпами. Когда в конце концов наступила неизбежная депрессия и цены на товары начали падать, профсоюзы при твердой поддержке правительств (даже тех, которые поносились как антипрофсоюзные) упрямо цеплялись за свою политику высокой заработной платы. Они либо категорически не соглашались ни на какое урезание номинальной заработной платы, либо допускали лишь небольшое снижение. Результатом стал громадный рост институциональной безработицы. (С другой стороны, те рабочие, которые сохранили свои рабочие места, повысили свой уровень жизни, так как их почасовые реальные ставки заработной платы выросли.) Бремя пособий по безработице стало невыносимым. Миллионы безработных превратились в серьезную угрозу спокойствию в стране. По индустриальным странам бродил призрак революции. Но профсоюзные лидеры не шли на уступки, и ни один государственный деятель не нашел в себе мужества открыто бросить им вызов.

Находясь в трудном положении, перепуганные правители вспомнили о паллиативе, давно рекомендованном инфляционистами. Поскольку профсоюзы возражали против корректировки заработной платы в соответствии с состоянием денежного отношения и ценами на товары, то они решили привести в соответствие с величиной заработной платы денежное отношение и цены на товары. Как им казалось, не заработная плата была высока, а национальная денежная единица была переоценена относительно золота и иностранной валюты, и ее следует скорректировать. Девальвация стала панацеей.

Целями девальвации были:

1) сохранить уровень номинальной заработной платы или даже создать условия, требующиеся для ее дальнейшего роста, в то время как реальная заработная плата должна была скорее упасть;

2) заставить товарные цены, особенно цены на продукцию сельского хозяйства, расти в национальной валюте или, по меньшей мере, остановить их дальнейшее падение;

3) оказать помощь должникам за счет кредиторов;

4) поощрить экспорт и снизить импорт;

5) привлечь больше иностранных туристов и сделать более дорогими (во внутренней валюте) поездки в другие страны для граждан своей страны.

Однако ни государства, ни литературные проповедники их политики не были достаточно искренни, чтобы признать открыто, что одной из основных целей девальвации было снижение уровня реальной заработной платы. По большей части они предпочитали описывать цель девальвации как устранение мнимого фундаментального неравновесия между внутренним и международным уровнями цен. Они говорили о необходимости снижения внутренних издержек производства. Но они старались не упоминать, что одной из двух статей издержек, которые, как они ожидали, снизятся в результате девальвации, будет реальная заработная плата. Второй статьей был процент по долгосрочным кредитам предприятиям и основная сумма этих долгов.

Невозможно всерьез воспринимать аргументы, выдвигаемые в пользу девальвации. Они крайне путаны и противоречивы, поскольку девальвация не была политикой, выработанной в результате холодного взвешивания всех за и против. Это была капитуляция правительств перед профсоюзными лидерами, не желавшими признавать, что их политика заработной платы провалилась и привела к беспрецедентной институциональной безработице. Она была отчаянным паллиативом слабых и бездарных политиков, движимых стремлением продлить свое пребывание в должности. Оправдывая свою политику, они не беспокоились о противоречиях. Они обещали обрабатывающей промышленности и фермерам, что девальвация заставит цены расти. Но в то же время они обещали потребителям, что жесткое регулирование цен не допустит повышения стоимости жизни.

И все же правительства еще могут попытаться оправдать свое поведение тем, что при данном состоянии общественного мнения, целиком и полностью определявшимся ложной профсоюзной доктриной, никакая иная политика была бы невозможна. Но ничем нельзя оправдать тех ученых, которые приветствовали гибкость валютных курсов в качестве совершенной и наиболее желательной системы. Если правительства еще пытались подчеркнуть, что девальвация была чрезвычайной мерой, которую не следует повторять, то эти авторы провозглашали гибкий стандарт наиболее подходящей денежной системой и стремились продемонстрировать мнимые пороки, присущие стабильности валютных курсов. В своем слепом рвении услужить правительству и мощным профсоюзным и фермерским группам давления они до крайности раздули проблему гибких курсов. Однако изъяны гибкого стандарта стали очевидны очень скоро. Увлечение девальвацией очень быстро прошло. В годы второй мировой войны, чуть больше чем через десять лет после того, как Великобритания явила первый пример гибкого стандарта, даже лорд Кейнс и его адепты обнаружили, что стабильность валютных курсов имеет свои достоинства. Одной из декларируемых целей Международного валютного фонда становится стабилизация валютных курсов.

Если смотреть на девальвацию не глазами апологета экономической политики государства и профсоюзов, а глазами экономиста, то прежде всего следует подчеркнуть, что все приносимое ею благо лишь временно. Да и то при условии, что девальвацию производит только одна страна, тогда как остальные страны воздерживаются от девальвации своих валют. Если остальные страны проведут девальвацию в тех же масштабах, то не произойдет никаких изменений во внешней торговле. Если они проведут более сильную девальвацию, то все преходящие выгоды, какими бы они ни были, достанутся только им. Поэтому повсеместное принятие принципов гибкого стандарта должно привести к гонке между странами, стремящимися превзойти друг друга. Финалом этого соревнования становится разрушение денежных систем всех стран.

Широко рекламируемые преимущества, которые девальвация обеспечивает в сферах внешней торговли и туризма, целиком и полностью обязаны тому факту, что корректировка внутренних цен и ставок заработной платы в соответствии с состоянием дел, созданным девальвацией, требует некоторого времени. Пока процесс адаптации не завершен, экспорт поощряется, а импорт затрудняется. Однако это просто-напросто означает, что в этот период граждане страны, пережившей девальвацию, получают меньше за то, что они продают на внешних рынках, и больше платят за то, что они покупают за границей; соответственно, они должны ограничить свое потребление. Это может казаться благом по мнению тех, для кого мерилом благосостояния нации является сальдо внешней торговли. На простом языке это можно выразить следующим образом: гражданин Великобритании должен экспортировать больше британских товаров, чтобы купить такое количество чая, которое до девальвации он получал за меньшее количество экспортированных британских товаров.

Девальвация, говорят ее поборники, облегчает бремя долгов. Безусловно, это так. Она помогает должникам за счет кредиторов. Это выгодно по мнению тех, кто еще не знает, что в современных условиях кредиторов не следует отождествлять с богатыми, а должников с бедными. В действительности же обремененные долгами владельцы недвижимости и фермерской земли, а также акционеры задолжавших корпораций получают прибыль за счет подавляющего большинства людей, чьи сбережения вложены в облигации, векселя, сберегательные депозиты и страховые полисы.

Необходимо рассмотреть и иностранные кредиты. Когда Великобритания, Соединенные Штаты, Франция, Швейцария и некоторые другие европейские страны-кредиторы девальвировали свои валюты, они сделали подарок своим должникам.

Одним из основных аргументов в пользу гибкого стандарта считается то, что он понижает процентные ставки на внутреннем денежном рынке. Говорят, что, мол, при классическом золотом стандарте и жестком золотовалютном стандарте страна должна приспосабливать внутренние процентные ставки к условиям международного денежного рынка. При гибком стандарте, определяя политику процентных ставок, она имеет возможность руководствоваться исключительно соображениями своего собственного благосостояния.

Этот аргумент является очевидно несостоятельным в отношении тех стран, у которых общая сумма долга иностранным государствам превышает общую сумму кредитов, выданных иностранным государствам. Когда в XIX в. некоторые из стран-должников приняли на вооружение здоровую денежную политику, их фирмам и гражданам представилась возможность получать иностранные кредиты, выраженные в своей национальной валюте. Эта возможность исчезла вместе с изменениями денежной политики этих стран. Ни один иностранный банкир не выдаст ссуду в итальянских лирах и не попытается выпустить лировые облигации. Что касается иностранных кредитов, то любые изменения внутренних денежных условий страны-должника бесполезны. Что касается внутренних кредитов, то девальвация уменьшает только уже сделанные долги. Она повышает валовую рыночную ставку процента по новым долгам, так как приводит к появлению положительной ценовой премии.

То же самое относится и к режиму процентных ставок в странах-кредиторах. Нет нужды что-либо добавлять к доказательству того, что процент это не денежный феномен и в долгосрочной перспективе денежные мероприятия не оказывают на него влияния.

Надо признать, что девальвации, к помощи которых прибегли многие государства между 1931 и 1938 гг., в некоторых странах заставили упасть реальные ставки заработной платы и тем самым снизили масштабы институциональной безработицы. В связи с этим историки, изучающие эти девальвации, могут сказать, что они были успешными, так как предотвратили революционный бунт день ото дня растущей массы безработных и так как в существовавших в то время идеологических условиях нельзя было воспользоваться никакими иными средствами. Но историки тут же должны добавить, что эта мера никак не повлияла на коренные причины институциональной безработицы ложные догматы тред-юнионизма. Девальвация была хитрым маневром с целью вырваться из-под влияния профсоюзной доктрины. Она сработала, потому что не причиняла ущерба профсоюзному движению. Но именно из-за того, что она не затрагивала популярность профсоюзного движения, она могла работать только в течение непродолжительного времени. Профсоюзные лидеры быстро научились отличать номинальную заработную плату от реальной. Сегодня их политика направлена на повышение реальной заработной платы. Их больше невозможно одурачить с помощью снижения покупательной способности денежной единицы. Девальвация исчерпала свою полезность в качестве механизма снижения институциональной безработицы.

Знание этих фактов дает ключ к правильной оценке той роли, которую в период между двумя мировыми войнами играли теории лорда Кейнса. Кейнс не добавил ни одной новой идеи к перечню инфляционистских заблуждений, тысячи раз опровергнутых экономистами. Его теории были даже более противоречивыми и непоследовательными, чем теории его предшественников, которые подобно Сильвио Гезеллу были отвергнуты как денежные маньяки. Он просто знал, как прикрыть оправдание инфляции и кредитной экспансии изощренной терминологией математической экономической теории. Инфляционисты затруднялись выдвинуть благовидные аргументы в пользу политики безрассудных государственных расходов. Они просто не могли найти аргументов против экономической теоремы об институциональной безработице. И в этот трудный для себя момент они приветствовали кейнсианскую революцию стихами Вордсворта: Блаженством было жить в рассветный час, но чистым раем молодость была[Cм.: Samuelson P.A. Lord Keynes and the General Theory//Econometrica. 1946. 14. 187; reprinted in The New Economics. Ed. S.E. Harris. New York, 1947. P. 145.] (перевод В.С. Автономова). Однако это был весьма скоротечный рай. Мы можем допустить, что у британского и американского правительств в 30-х годах не было иного выбора, кроме девальвации валюты, инфляции и кредитной экспансии, несбалансированного бюджета и дефицитного финансирования. Правительства не могут быть свободными от давления общественного мнения. Они не могут сопротивляться господству всеми разделяемой идеологии, пусть и ошибочной. Но это не может служить извинением для чиновников, которые могли подать в отставку, но не проводить политику, имеющую для страны катастрофические последствия. Еще меньше это извиняет теоретиков, старавшихся обеспечить якобы научное обоснование самому грубому из всех популярных заблуждений, а именно инфляционизму.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Металлическая валюта не поддается государственному манипулированию. Разумеется, во власти государства принять законы о законном платежном средстве. Но тогда действие закона Грэшема сведет на нет все усилия государства. С этой точки зрения металлический стандарт представляет собой препятствие на пути любых попыток государства вмешаться в рыночные явления при помощи денежной политики.
Исследуя историю получения государствами власти манипулировать своими национальными денежными системами, мы должны начать с упоминания одного из самых серьезных недостатков классической школы. И Адам Смит, и Рикардо смотрели на издержки, связанные с сохранением металлической валюты, как на излишние траты. На их взгляд, замена металлических денег бумажными позволит использовать капитал и труд, требующиеся для производства золота и серебра в количестве, необходимом для денежных целей, для производства благ, которые способны непосредственно удовлетворять нужды людей. Отталкиваясь от этого предположения, Рикардо разработал свой знаменитый Проект экономичной и твердой валюты, впервые опубликованный в 1816 г. План Рикардо был предан забвению. Спустя много десятилетий после его смерти несколько стран приняли на вооружение его основные принципы под названием золотовалютного стандарта с целью уменьшить мнимые потери, связанные с действием золотого стандарта, в настоящее время называемого классическим или ортодоксальным.
В условиях классического золотого стандарта часть остатков наличности индивидов состоит из золотых монет. При золотовалютном стандарте остатки наличности индивидов целиком состоят из заместителей денег. Эти заместители денег подлежат обмену по нарицательной стоимости либо на золото, либо на иностранную валюту стран, имеющих золотой или золотовалютный стандарт. Однако мероприятия денежных и банковских институтов нацелены на то, чтобы не допускать изъятия золота из центрального банка и переведения его во внутренние остатки наличности. Первейшая цель выкупа обеспечение стабильности курсов иностранных валют.
Обсуждая проблему золотовалютного стандарта, все экономисты включая и автора этих строк оказались не способны осознать, что он дает в руки правительствам власть легко манипулировать национальной валютой. Экономисты беспечно полагали, что ни одно правительство цивилизованной страны не использует золотовалютный стандарт в качестве инструмента инфляционной политики. Конечно, не следует сильно преувеличивать роль, которую золотовалютный стандарт играл в инфляционных авантюрах последних десятилетий. Главным фактором была проинфляционная идеология. Золотовалютный стандарт был просто удобным средством осуществления инфляционных планов. Его отсутствие не мешало проведению инфляционных мероприятий. В 1933 г. в Соединенных Штатах в общем и целом еще существовал классический золотой стандарт. Этот факт не остановил инфляционизма Нового курса. Соединенные Штаты одним махом путем конфискации золотых резервов граждан упразднили золотой стандарт и девальвировали доллар относительно золота.
Новую разновидность золотовалютного стандарта, появившуюся в период между двумя мировыми войнами, можно было назвать гибким золотовалютным стандартом, или, для простоты, гибким стандартом. При этой системе Центральный банк или валютный уравнительный счет (как бы ни назывался соответствующий государственный институт) свободно обменивает заместители денег, являющиеся национальным законным платежным средством страны, либо на золото, либо на иностранную валюту, и наоборот. Курс, по которому производятся эти валютообменные сделки, не фиксирован, а подвержен изменениям. Это гибкий курс, как его называют. Однако эта гибкость почти всегда направлена в сторону понижения. Власти используют свою власть, чтобы снизить эквивалент национальной валюты в золоте или тех иностранных валют, эквивалент которых в золоте не падает; они никогда не рискнут его повысить. Если курс относительно валюты другой страны повышался, то это изменение являлось лишь окончательным оформлением падения другой валюты (относительно золота или валют других стран).
Его целью было приведение оценки стоимости этой конкретной иностранной валюты в соответствие с оценкой стоимости золота и валют других зарубежных стран.
Если понижательное движение курса очень заметно, то это называется девальвацией. Если изменение курса не столь велико, то редакторы финансовых известий описывают это как ослабление международной оценки стоимости данной валюты[См. с. 430.]. В обоих случаях, говоря об этом событии, обычно заявляют, что страна повысила цену золота.
Описание характера гибкого стандарта с каталлактической точки зрения не следует путать с описанием с юридической точки зрения. На каталлактические аспекты этого вопроса не оказывают никакого влияния связанные с ним конституционные проблемы. Не важно, законодательной или исполнительной ветви государства принадлежит власть изменять курс национальной валюты. Не важно, не ограничены полномочия органа управления или, как в случае с Соединенными Штатами в период Нового курса, они ограничены предельной точкой, ниже которой чиновники не имеют права продолжать девальвацию. Для экономической трактовки проблемы имеет значение только то, что принцип жесткого паритета был заменен принципом гибких паритетов. Каким бы ни было конституционное положение дел, ни одно государство не смогло бы предпринять повышение цены золота, если бы общественное мнение было настроено против этой манипуляции. Если, с другой стороны, общественное мнение одобряет этот шаг, то никакие юридические формальности не смогут ни полностью предотвратить его, ни даже задержать на короткое время. То, что случилось в Великобритании в 1931 г., в Соединенных Штатах в 1933 г. и во Франции и Швейцарии в 1936 г., со всей очевидностью показывает, что аппарат представительного государства способен работать весьма оперативно, если народ разделяет мнение так называемых экспертов относительно целесообразности и необходимости девальвации денежной единицы.
Как будет показано ниже, одной из основных целей девальвации валюты либо крупномасштабной, либо ограниченной является изменение условий внешней торговли. Влияние на внешнюю торговлю делает невозможным для малых стран следование собственному курсу в области манипулирования денежной единицей, не обращая внимания на то, что делают те страны, с которыми они имеют самые тесные торговые связи. Такие страны вынуждены следовать в кильватере денежной политики зарубежных стран. Насколько дело касается денежной политики, они добровольно становятся сателлитами иностранных держав. Поддерживая жесткий паритет с валютой монетарного сюзерена, они следуют за изменениями, которые производит страна-сюзерен с курсом своей валюты относительно золота и валют других стран. Они присоединяются к денежному блоку и интегрируют свою страну в денежную зону. Самый яркий пример стерлинговый блок или зона.
Гибкий стандарт не следует смешивать с условиями тех стран, где государство просто декларирует официальный курс внутренней денежной единицы к золоту и иностранным валютам, но он не является действующим. Отличительная черта гибкого стандарта в том, что по установленному курсу любое количество внутренних заменителей денег действительно можно обменять на золото или иностранную валюту и наоборот. По этому курсу Центральный банк (или любое иное государственное агентство, облеченное этой задачей) покупает или продает любое количество внутренней валюты и иностранной валюты, по крайней мере одной из тех стран, которые сами имеют либо золотой, либо гибкий стандарт. Внутренние банкноты действительно подлежат выкупу.
Без этой существенной черты гибкого стандарта, декреты, объявляющие определенный курс, имеют совершенно иной смысл и приводят к совершенно иным последствиям.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Простейшей и самой старой разновидностью денежного интервенционизма является снижение ценности монет, или снижение их веса либо размера с целью уменьшения долга. Власти присваивали более дешевым единицам валюты полную силу законного платежного средства, до этого признававшуюся за более полновесными единицами. Все отсроченные платежи законно могли быть исполнены путем выплаты причитающейся суммы более дешевыми монетами по их номинальной стоимости. Должники получили выгоду за счет кредиторов. Но в то же время будущие сделки стали для должников более обременительными. Формирование тенденции роста валовых рыночных процентных ставок явилось результатом того, что стороны учитывали возможность повторения аналогичных мероприятий по уменьшению долга. Уменьшение долга улучшает положение тех, кто уже был должен в этот момент, однако это ухудшает положение тех, кто желает или вынужден договариваться о новых заимствованиях.

Антипод уменьшения долга усугубление долга посредством денежных мероприятий также имел место, хотя и реже. Однако он никогда не планировался намеренно как механизм содействия интересам кредиторов за счет должников. Всякий раз, когда так случалось, это было непредусмотренным следствием денежных изменений, считавшихся необходимыми с других точек зрения. Прибегая к таким денежным изменениям, государства мирились с их неблагоприятным воздействием на отсроченные платежи либо потому, что они считали эти меры неизбежными, либо потому, что полагали: кредиторы и должники, определяя условия договора, уже предвидели эти изменения и должным образом учли их. Самым ярким примером являются события в Британии после наполеоновских войн и после первой мировой войны. В обоих случаях Великобритания через некоторое время после окончания военных действий посредством проведения дефляционной политики возвращалась к довоенному золотому паритету фунта стерлингов. Идея осуществления замены стандарта военного времени, основанного на кредитных деньгах, золотым стандартом путем соглашения с изменениями менового отношения фунта и золота, которое уже имело место, и принятия этого соотношения в качестве нового юридически закрепленного паритета, была отвергнута. Второй вариант считался неприемлемым как форма национального банкротства, как частичный отказ от государственного долга, как умышленное посягательство на права тех, чьи права требования возникли в период, предшествовавший временной приостановке безусловной обратимости банкнот Банка Англии. Люди страдали иллюзией, что зло, причиненное инфляцией, можно исцелить последующей дефляцией. Однако возвращение к довоенному золотому паритету не могло компенсировать кредиторам ущерб, причиненный тем, что должники выплатили им старые долги в период обесценения денег. Более того, это являлось благом для всех, кто дал взаймы в этот период, и ударом для всех, кто занял в долг. Но политики, ответственные за дефляционную политику, не понимали смысла своих действий. Они не сумели увидеть последствий, которые даже им казались нежелательными, и если бы они вовремя осознали их, то они не знали бы, как их избежать. В действительности их деятельность соответствовала интересам кредиторов в ущерб интересам должников, особенно держателей государственных облигаций за счет налогоплательщиков. В 20-х годах XIX в. это серьезно усугубило беды британского сельского хозяйства, а 100 лет спустя ударило по британскому экспорту. Несмотря на это было бы ошибкой называть эти две британские денежные реформы достижением цели интервенционизма, специально направленной на усугубление долга. Усугубление долга было просто непредусмотренным следствием политики, преследовавшей иные цели.

Всякий раз, когда использовались меры по уменьшению долга, их авторы торжественно заявляли, что они никогда не повторятся. Они подчеркивали, что экстраординарные обстоятельства, которые больше никогда не повторятся, создали чрезвычайное положение, делающее необходимым применение болезненных мер, достойных решительного осуждения в любых иных обстоятельствах. Один раз и впредь никогда, заявляли они. Легко понять, почему авторы и сторонники уменьшения долга вынуждены были делать подобные заявления. Если полное или частичное аннулирование требований кредиторов становится регулярной политикой, то выдача кредитов прекратится совсем. Когда стороны предусматривают отсроченные платежи, они ожидают, что никакого аннулирования не произойдет.

Поэтому недопустимо смотреть на аннулирование долгов как на механизм системы экономической политики, которую можно было бы считать альтернативой какой-либо иной постоянной экономической организации общества. Это бомба, которая разрушает и не может делать ничего, кроме как разрушать. Если она применяется только однажды, то восстановление подорванной кредитной системы еще возможно. Но если взрывы повторяются, то это приводит к полному разрушению.

Не совсем правильно смотреть на инфляцию и дефляцию только с точки зрения оказываемого ими влияния на отсроченные платежи. Выше было показано, что, изменения покупательной способности под действием денежных факторов не оказывают одинакового и одновременного влияния на различные товары и услуги, а также значение этой неравномерности для рынка[См. с. 385387.]. Но если кто-то считает инфляцию и дефляцию средствами перестройки отношений между кредиторами и должниками, то он не может не понимать, что цели, преследуемые государством, прибегающим к их помощи, достигаются только в незначительной степени и что, кроме всего прочего, возникают последствия, которые с точки зрения государства являются крайне нежелательными. Как в случае с любой другой разновидностью государственного вмешательства в структуру цен, получаемые результаты не только противоречат намерениям государства, но и являются еще более нежелательными, чем условия свободного рынка.

Когда государство прибегает к инфляции с целью содействия интересам должников в ущерб кредиторам, то оно добивается успеха только в отношении тех отсроченных платежей, которые были предусмотрены до этого. Инфляция не позволяет дешевле получить новые кредиты; наоборот, она делает их более дорогими за счет появления положительной ценовой премии. Если инфляция доводится до своего логического конца, то она приводит к тому, что любые отсроченные платежи, осуществляемые в инфляционной валюте, прекращаются вообще.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Средства обмена и деньги суть рыночные явления. Вещь становится деньгами в результате поведения сторон рыночной сделки. Повод заняться денежными проблемами возникает у властей точно так же, как и интерес ко всем остальным обмениваемым объектам, а именно, когда они вынуждены решать, оправдывает ли несостоятельность одной из сторон акта обмена исполнять свои договорные обязательства применение государством своего аппарата насильственного принуждения. Если обе стороны выполняют свои обязательства безотлагательно и синхронно, то, как правило, не возникает никаких конфликтов, которые побудили бы одну из сторон апеллировать к судебной власти. Однако, если выполнение обязательств одной или обеих сторон временно отложено, может случиться, что для решения о том, как должны выполняться условия договора, потребуется помощь суда. Если дело связано с уплатой некоторой суммы денег, то это подразумевает задачу определения смысла, который приписывается денежным обязательствам, предусмотренным договором.
Таким образом, право определения того, что именно стороны, заключившие договор, имели в виду, когда говорили о денежной сумме, и установления того, как должно быть урегулировано обязательство заплатить эту сумму в соответствии с согласованными условиями, переходит законам страны и судам. Они должны определить, что является и что не является законным платежным средством. Обслуживая эту задачу, законы и суды не создают денег. Вещь становится деньгами только благодаря тому, что те, кто обменивается товарами и услугами, обычно используют ее в качестве средства обмена. В свободной рыночной экономике законы и судьи, присваивая определенной вещи качества законного платежного средства, просто устанавливают, что именно в соответствии с обычаями торговли имели в виду стороны, когда в своей сделке ссылались на определенный вид денег. Они интерпретируют обычаи торговли точно так же, как они поступают, когда призваны определить, каков смысл любого другого термина, использованного в контракте.
Чеканка монет давно является прерогативой правителей страны. Однако эта государственная деятельность изначально не имела никакой иной цели, кроме маркировки и удостоверения весов и мер. Клеймо власти на куске металла должно было удостоверять его вес и пробу. Когда впоследствии правители стали подменять часть драгоценных металлов неблагородными и более дешевыми металлами, сохраняя при этом обычный вид и название монет, они делали это украдкой, полностью отдавая себе отчет в том, что занимаются мошенничеством, пытаясь обмануть народ. Как только люди обнаружили эти махинации, испорченные монеты стали приниматься со скидкой против хороших старых. Государства отреагировали насильственным принуждением. Они сделали незаконным проведение различий между хорошими и плохими деньгами в торговле и расчетах по отсроченным платежам и декретировали максимальные цены, выразив их в плохих деньгах. Но полученный результат оказался не таким, какого хотели добиться государства. Их декреты не смогли остановить процесс приведения товарных цен (в обесцененной валюте) в соответствие с состоянием денежного отношения. Более того, проявился эффект, который описывает суть закона Грэшема.
История государственного вмешательства в денежное обращение это не просто летопись махинаций по обесценению и бесплодных попыток уклониться от их неизбежных каталлактических последствий. Существовали государства, которые не смотрели на свое исключительное право чеканки монет как на средство обмана той части народа, которая была уверена в честности своих правителей и которая по своему невежеству была готова принимать обесцененные монеты по нарицательной стоимости. Эти государства рассматривали производство монет не как источник тайной фискальной наживы, а как услугу государства, направленную на обеспечение ровного функционирования рынка. Но даже эти государства вследствие невежества и дилетантизма часто прибегали к помощи мер, которые были равносильны вмешательству в структуру цен, хотя они не планировались в качестве таковых. Когда в качестве денег использовались одновременно два металла, власти наивно полагали своим долгом унифицировать денежную систему путем декретирования жесткого менового отношения между золотом и серебром. Биметаллическая система потерпела полный крах. Это привело не к биметаллизму, а к чередующемуся стандарту. Металл, который по сравнению с текущим состоянием колеблющегося обменного курса золота к серебру в официально установленном соотношении был переоценен, преобладал во внутреннем обращении, тогда как другой металл исчезал. В конце концов государства отказались от своих тщетных попыток и неохотно согласились с монометаллизмом.
Политика закупок серебра, проводимая Соединенными Штатами на протяжении многих десятилетий, фактически больше не была механизмом денежной политики. Это был всего лишь способ повысить цену серебра в интересах владельцев серебряных копей, их работников и штатов, на территории которых они были расположены. Это была плохо замаскированная субсидия. Ее денежная значимость заключалась лишь в том, что она финансировалась путем выпуска дополнительных долларовых казначейских билетов, качества законного платежного средства которых по сути не отличались от банкнот Федеральной резервной системы, хотя на них стоял практически бессмысленный оттиск Серебряный сертификат.
Однако в экономической истории имеются также примеры хорошо задуманной и успешной денежной политики со стороны государств, единственным намерением которых было обеспечить свою страну хорошо работающей денежной системой. Либерализм laissez faire не отменяет традиционное исключительное право государства на чеканку монет. Но в руках либерального государства характер этой государственной монополии полностью изменился. Представления, которые рассматривали ее в качестве инструмента интервенционистской политики, были решительно отброшены. Она больше не использовалась в фискальных целях или в целях содействия одним группам населения за счет других групп. Активность государства в денежной сфере была посвящена только одной цели: облегчать и упрощать использование средства обмена, которое поведение людей сделало деньгами. Было решено, что денежная система страны должна быть здоровой. Принцип здоровья означал, что стандартные монеты, т.е. те, которым закон присвоил силу неограниченного платежного средства, должны быть соответствующим образом испытаны, а клейменые золотые слитки должны быть отчеканены таким образом, чтобы сделать выявление обрезания, соскабливания и подделки простым делом. У клейма государства была только одна функция удостоверить вес и пробу металла. Монеты, износившиеся от употребления, или по иным причинам уменьшившиеся в весе сверх очень узких границ допустимого отклонения, теряли свои качества законного платежного средства; власти сами изымали такие монеты из обращения и перечеканивали их. Получателю такой испорченной монеты больше не приходилось пользоваться весами и кислотой, чтобы узнать ее вес и содержание. С другой стороны, индивидам было дано право принести слиток на печатный двор и превратить его в стандартную монету либо бесплатно, либо за пошлину, которая не превосходила фактических затрат на этот процесс. Таким образом многие национальные валюты стали подлинными золотыми валютами. Это привело к стабильности обменного курса между внутренним законным платежным средством и законными платежными средствами всех остальных стран, которые приняли те же принципы. Так, без всяких межгосударственных соглашений и учреждений возник международный золотой стандарт.
Во многих странах появление золотого стандарта было вызвано действием закона Грэшема. В Великобритании роль государства в этом процессе состояла просто в ратификации результатов, вызванных действием закона Грэшема; оно превратило положение дел, существовавшее де-факто, в положение, закрепленное законом. В других странах правительства сознательно отменили биметаллизм как раз в тот момент, когда изменения в рыночном соотношении золота и серебра должны были привести к замене существовавшей де-факто золотой валюте на де-факто серебряную валюту. Для всех этих стран формальное введение золотого стандарта не требовало никаких дополнительных административных мер, кроме принятия законов.
Иным было положение в странах, которые хотели заменить золотым стандартом существовавшую де-факто или де-юре серебряную или бумажную валюту. Когда в 70-х годах XIX в. Германский рейх захотел принять золотой стандарт, национальной валютой было серебро. Он не мог осуществить свой план, лишь скопировав процедуру тех стран, в которых введение золотого стандарта было просто ратификацией фактического положения вещей. Он должен был обменять стандартные серебряные монеты, имевшиеся на руках у населения, на золотые монеты. Эта сложная финансовая операция требовала много времени и подразумевала обширные государственные закупки золота и продажи серебра. Схожими были условия в тех странах, которые хотели заменить золотом кредитные или бумажные деньги.
Необходимо уяснить эти факты, так как они иллюстрируют разницу между условиями, существовавшими в эпоху либерализма, и теми условиями, которые существуют сегодня, в век интервенционизма.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Характерным свойством рыночной цены является то, что она стремится уравновесить предложение и спрос. Величина спроса совпадает с величиной предложения не только в идеальной конструкции равномерно функционирующей экономики. Понятие простого состояния покоя, разработанное элементарной теорией цен, является достоверным описанием того, что происходит на рынке в каждый момент времени. Любое отклонение рыночной цены от значения, при котором предложение и спрос равны, на свободном рынке самоликвидируется.
Но если государство фиксирует цены на уровне, отличном от уровня, на котором их зафиксировал бы рынок, то равновесие спроса и предложения нарушается. В этом случае когда фиксируются максимальные цены существуют покупатели, которые не имеют возможности купить, несмотря на то, что готовы заплатить цену, установленную властью, или даже более высокую цену. В этом случае когда фиксируются минимальные цены существуют продавцы, которые не могут продать, несмотря на то, что они готовы продать по цене, установленной властью, или даже по более низкой цене. Цена больше не может отделить тех потенциальных покупателей и продавцов, которые могут купить или продать, от тех, которые не могут. Неизбежно начинает действовать другой принцип распределения данных товаров и услуг и отбора тех, кто получит часть имеющегося предложения. Возможно, в состоянии купить окажутся только те, кто придет первым, или только те, кому специфические обстоятельства (например, личные связи) обеспечили привилегированное положение, или только те безжалостные типы, которые разгоняют своих соперников путем запугивания или насилия. Если власть не желает, чтобы случайность и насилие определяли распределение имеющегося предложения и наступил хаос, она сама должна регулировать, кому сколько разрешено купить. Она должна прибегнуть к рационированию[Для простоты в этом параграфе мы исследуем только максимальные цены на товары, а в следующем параграфе только минимальные ставки заработной платы. Однако с соот- ветствующими поправками наши утверждения верны в отношении как минимальных цен на товары, так и максимальных ставок заработной платы.].
Но рационирование не влияет на суть вопроса. Распределение долей запаса, уже произведенного и доступного различным индивидам, которые стремятся получить соответствующее количество этого блага, является вторичной функцией рынка. Его первичная функция заключается в направлении производства. Она направляет использование факторов производства туда, где они удовлетворяют наиболее насущные нужды потребителей. Если потолок цен, установленный государством, касается только одного потребительского товара или ограниченного круга потребительских товаров, а цены комплиментарных факторов производства остаются свободными, то производство данных потребительских товаров сократится. Предельные производители свернут свое производство, чтобы не понести убытков. Факторы производства, не являющиеся абсолютно специфическими, в большей степени будут использоваться для производства других товаров, не подпадающих под потолок цен. Неиспользуемой окажется большая часть абсолютно специфических факторов производства, чем оставалось в отсутствие потолка цен. Сформируется тенденция перемещения производственной активности из отраслей, выпускающих товары, на которые установлены максимальные цены, в отрасли, производящие другие товары. Однако этот результат очевидно противоречит намерениям государства. Прибегая к помощи политики установления максимальных цен, власть хотела сделать данные товары более доступными для потребителей. Она считала именно эти товары настолько жизненно необходимыми, что выделила их для принятия специальных мер, чтобы даже самые бедные люди были обеспечены ими в изобилии. Но в результате вмешательства государства производство этих товаров снизилось или прекратилось совсем. Это полный провал.
Бесполезно было бы пытаться устранить эти нежелательные последствия путем декретирования максимальных цен также и на факторы производства, необходимые для производства потребительских товаров, цены которых уже зафиксированы. Эта мера была бы успешной только в том случае, если бы все необходимые факторы производства были абсолютно специфичны. Поскольку это условие никогда не соблюдается, государство должно добавлять к своей первой мере, фиксированию цены только одного потребительского товара ниже рыночной цены, все больше и больше максимальных цен не только на все остальные потребительские товары и все материальные факторы производства, но и на труд. Оно должно заставить каждого предпринимателя, капиталиста и работника продолжать производство по зафиксированным государством ценам, ставкам заработной платы и процентным ставкам, выпускать те товары, которые им приказывает производить государство, и продавать произведенную продукцию тем людям производителям и потребителям, которых определяет государство. Если хотя бы одна отрасль стала исключением из этой регламентации, то капитал и труд потекли бы в нее; производство было бы ограничено как раз в тех регламентированных отраслях, которые государство считало столь важными, что вмешалось в их внутреннюю жизнь.
Экономическая наука не утверждает, что изолированное вмешательство государства в цены только одного товара или нескольких товаров является несправедливым, плохим или неосуществимым. Она утверждает, что такое вмешательство приводит к результатам, противоречащим намерениям, делает положение хуже, а не лучше, с точки зрения государства и тех, кого это вмешательство поддерживает. До того, как государство вмешалось, данные товары были, по мнению государства, слишком дорогими. В результате ограничения максимальных цен их предложение сократилось или исчезло совсем. Государство вмешалось, потому что считало эти товары жизненно важными, особо необходимыми и незаменимыми. Но его действия сократили имеющееся предложение. Поэтому с точки зрения государства это абсурдно и бессмысленно.
Если государство упрямо не желает соглашаться с непредусмотренными и нежелательными последствиями и идет дальше и дальше, если оно фиксирует цены на все товары и услуги всех порядков и обязывает всех людей продолжать производить и работать по этим ценам и ставкам заработной платы, то оно вообще устраняет рынок. Тогда место рыночной экономики занимает плановая экономика, социализм образца немецкого Zwangswirtschaft* [71]. Потребители больше не направляют производство посредством совершения покупок или воздержания от покупок; государство направляет его в одиночку.
Существует только два исключения из правила, гласящего, что максимальные цены ограничивают предложение и тем самым создают положение дел, противоречащее целям, которые ставились при их введении в действие. Одно касается абсолютной ренты, другое монопольных цен. Максимальная цена приводит к ограничению предложения, потому что предельные производители терпят убытки и должны прекращать производство. Неспецифические факторы производства используются для производства другой продукции, не подпадающей под установленные потолки цен. Использование абсолютно специфических факторов производства сокращается. В условиях свободной рыночной экономики их использование ограничивалось бы пределом, определенным отсутствием возможности использовать неспецифический из числа комплиментарных факторов производства для удовлетворения более настоятельных потребностей. В новых условиях может быть использована только меньшая часть наличного запаса специфических факторов производства; соответственно, та часть предложения, которая остается неиспользуемой, увеличивается. Однако, если предложение этих абсолютно специфических факторов настолько скудно, что в условиях свободной рыночной экономики использовалось все их совокупное предложение, т.е. некоторый запас, в пределах которого вмешательство государства не сокращает предложение продукта. Максимальная цена не ограничивает производство до тех пор, пока она не поглотит полностью абсолютную ренту предельного поставщика абсолютно специфического фактора. Но в любом случае это приводит к несоответствию между спросом и предложением продукта.
Таким образом, величина, на которую городская рента земельного участка превышает сельскохозяйственную ренту, обеспечивает запас, в пределах которого регулирование арендной платы может действовать, не ограничивая предложения сдаваемых площадей. Если максимальные арендные ставки дифференцированы таким образом, что никогда не отнимают ни у одного собственника столько, что он скорее предпочтет использовать землю для сельского хозяйства, чем для строительства зданий, то они не окажут неблагоприятного влияния на предложение жилья и офисов. Однако они увеличат спрос на жилье и офисы и тем самым создадут тот самый дефицит, с которым государство стремилось справиться. Прибегнут ли власти к рационированию имеющихся площадей, каталлактически не имеет большого значения. В любом случае их потолки цен не уничтожат феномена городской ренты. Они просто переведут ренту из дохода землевладельца в доход арендатора.
На практике государства, прибегающие к ограничению ренты, никогда не согласовывают свои максимальные ставки с этими соображениями. Они либо жестко замораживают валовые арендные ставки в том виде, в каком они существовали накануне вмешательства, либо разрешают только ограниченные надбавки к этим валовым ставкам. Поскольку пропорция между двумя статьями, из которых состоит валовая ставка собственно городской ренты и цены, которую платят за пользование инфраструктурой, в каждом конкретном случае различна, то и влияние максимальных ставок также очень сильно разнится. В одних случаях экспроприация арендодателя в пользу съемщика касается только части разницы между городской рентой и сельскохозяйственной рентой, в других намного ее превосходит. Но как бы то ни было, ограничение арендных ставок приводит к нехватке жилья. Оно увеличивает спрос, не увеличивая предложения.
Если максимальные арендные ставки установлены не только для уже имеющихся сдаваемых площадей, но и для зданий, которые еще только должны быть построены, то строительство новых зданий больше не окупается.
Оно либо останавливается совсем, либо резко падает до низкого уровня; дефицит становится хроническим. Но даже если арендные ставки в новых зданиях оставляются свободными, масштабы строительства новых зданий все равно снижаются. Потенциальные инвесторы остерегаются, поскольку учитывают опасность того, что государство вполне может впоследствии экспроприировать часть их доходов точно так же, как оно это сделало в отношении старых зданий.
Второе исключение касается монопольных цен. Разница между монопольной ценой и конкурентной ценой товара обеспечивает запас, в пределах которого максимальные цены могут вводиться без отрицательных последствий для целей, преследуемых государством. Если конкурентная цена равна р, а самая низкая из возможных монопольных цен m, то установленный потолок цен с при с выше, чем р, и ниже, чем m, сделает невыгодным для продавца увеличение цены выше р. Максимальная цена должна восстановить конкурентную цену и увеличить спрос, производство и запас, предлагаемый на продажу. Смутное подспудное осознание этой взаимосвязи лежит в основе некоторых предложений, требующих государственного вмешательства с целью сохранить конкуренцию и заставить ее действовать с максимально возможной пользой.
Мы можем ради поддержания дискуссии пройти мимо того, что все подобные меры будут казаться парадоксальными по отношению ко всем тем случаям монопольных цен, которые являются результатом государственного вмешательства. Если государство возражает против монопольных цен на новые изобретения, то оно должно прекратить выдавать патенты. Абсурдно выдавать патент, а затем лишать его всякой ценности, заставляя патентовладельца продавать его по конкурентной цене. Если государство не одобряет картели, то оно должно воздержаться от всех мер (типа импортных пошлин), которые обеспечивают производителям возможность образовывать объединения.
Другое дело, когда речь идет о тех редких случаях, в которых монопольные цены возникают без помощи государства. Здесь установленные государством максимальные цены могут восстановить конкурентные условия, если при помощи академических расчетов можно выяснить, на каком уровне несуществующий конкурентный рынок установил бы цену. Тщетность всех попыток сконструировать нерыночные цены уже была продемонстрирована выше[Cм. с. 370372.]. Неудовлетворительные результаты всех попыток определить, какой должна быть справедливая и правильная цена на услуги предприятий коммунального хозяйства, хорошо известны всем экспертам.
Ссылка на эти два исключения объясняет, почему в некоторых очень редких случаях ограничение максимальных цен, применяемое с великой осторожностью и в узких границах, не ограничивает предложение товара или услуги. Это не влияет на истинность общего правила, гласящего, что максимальные цены создают положение дел, которое с точки зрения государства, их установившего, является более нежелательным, чем положение, существовавшее при отсутствии регулирования цен.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Вмешательство в структуру рынка означает, что власти стремятся к фиксации цен на товары и услуги и процентных ставок на уровне, отличном от того, который был бы определен свободным рынком. Государство декретирует или облекает определенные группы властью явно или неявно устанавливать цены и ставки, которые должны считаться максимумом или минимумом, и обеспечивает проведение в жизнь этих декретов посредством сдерживания и принуждения.
Прибегая к этим мерам, государство благоволит либо потребителям как в случае максимальных цен, либо продавцам как в случае минимальных цен. Максимальная цена предназначена для того, чтобы покупатели имели возможность приобрести то, что они хотят, по цене ниже цены свободного рынка. Минимальная цена предназначена для того, чтобы позволить продавцам разместить свой товар или свои услуги по цене выше цены свободного рынка. Какую из групп власть захочет облагодетельствовать, зависит от политического баланса сил. Иногда государства ограничивают максимальные цены, иногда минимальные. Временами они декретируют максимальные ставки заработной платы, а временами минимальные. И лишь в отношении процента государства никогда не ограничивают минимальные ставки; когда они вмешиваются, они всегда ограничивают максимальные ставки процента. Они всегда косо смотрят на сбережения, инвестиции и ростовщичество.
Если вмешательство охватывает все цены, ставки заработной платы и процентные ставки, то это равносильно полной замене рыночной экономики социализмом (немецкого образца). В этом случае рынок, межличностный обмен, частная собственность на средства производства, предпринимательство и частная инициатива фактически исчезают совсем. Ни один индивид более не имеет возможности оказывать влияние на процесс производства по собственному усмотрению; каждый индивид обязан повиноваться приказам верховного совета производственной администрации. То, что в системе этих приказов называется ценами, ставками заработной платы и процентными ставками, уже более не является таковым в каталлактическом смысле этих терминов. Они представляют собой просто количественные определения, зафиксированные руководителем безотносительно к рыночному процессу. Если бы государство, прибегающее к регулированию цен, и реформаторы, защищающие регулирование цен, всегда стремились установить социализм немецкого образца, то экономической науке не нужно было бы отдельно заниматься проблемой регулирования цен. Все, что следовало бы сказать по поводу такого регулирования, уже содержалось бы в анализе социализма.
Многие защитники государственного вмешательства в цены путались и путаются в этом вопросе. Они не могут понять фундаментальной разницы между рыночной экономикой и нерыночным обществом. Туманность их идей отражается в нечеткости и неопределенности языка и сбивающей с толку терминологии.
Существовали всегда и продолжают существуют адвокаты регулирования цен, которые заявляют, что они хотят сохранить рыночную экономику. Они искренни в своих утверждениях, что государство, фиксирующее цены, ставки заработной платы и процентные ставки, может достичь целей, которые оно декларирует в своей пропаганде, не отменяя вообще рынка и частной собственности на средства производства. Они даже заявляют, что регулирование цен является наилучшим и единственным средством сохранения системы частного предпринимательства и предотвращения прихода социализма. Они сильно негодуют, если кто-либо ставит под сомнение правильность их теории и показывает, что регулирование цен, если оно не сделает положение дел хуже с точки зрения государства и интервенционистских доктринеров, в конечном итоге должно окончиться социализмом. Они протестуют, заявляя, что не являются ни социалистами, ни коммунистами и что они стремятся к экономической свободе, а не к тоталитаризму.
Догматы именно этих интервенционистов мы и должны подвергнуть исследованию. Проблема заключается в том, способна ли полицейская власть достичь желаемых целей путем фиксирования цен, ставок заработной платы и процентных ставок на уровне, отличном от того, который был бы определен на свободном рынке. Вне всякого сомнения, во власти сильного и решительного государства декретом установить минимальные и максимальные ставки и наказать за неповиновение. Но вопрос в том, сможет или нет власть достигнуть желаемых целей, прибегая к помощи подобных декретов.
История представляет собой длинную летопись ограничения максимальных цен и антиростовщических законов. Раз за разом императоры, короли и революционные диктаторы пытались сунуть свой нос в рыночные явления. На непокорных торговцев и фермеров налагались суровые наказания. Множество людей пали жертвой гонений, которые с энтузиазмом встречались народными массами. Несмотря на это все эти попытки провалились. Объяснения, которые предлагались в трудах юристов, теологов и философов, полностью совпадали с представлениями, разделяемыми правителями и массами. Человек, говорили они, внутренне эгоистичен и грешен, а власти, к сожалению, слишком нерешительно проводили закон в жизнь. Власти предержащие должны были проявить большую твердость и категоричность.
Вначале внимание к этому вопросу было привлечено в связи со специальной проблемой. Множество государств длительное время занимались снижением ценности денег. Они либо заменяли менее благородными и более дешевыми металлами золото и серебро, прежде содержавшееся в деньгах, либо снижали вес и размеры монет. Но они сохраняли у испорченных монет привычные названия и постановляли, что их следует принимать по номиналу. Позднее государства пытались наложить на своих подданных такое же ограничение, касающееся отношения между золотом и серебром, а также между металлическими деньгами и кредитными или бумажными деньгами. В поисках причин, которые привели к бесплодности всех этих попыток, предтечи экономической мысли уже к концу последних столетий эпохи средневековья обнаружили регулярность, которую впоследствии назвали законом Грэшема. Впереди предстояло пройти долгий путь от этого изолированного прозрения до момента, когда философы XVIII в. осознали взаимосвязанность всех рыночных явлений.
Подводя итоги своих рассуждений, экономисты классической школы и их последователи иногда пользовались идиоматическими выражениями, которые легко могли быть неверно истолкованы теми, кто хотел их неверно истолковать.
Они иногда говорили о невозможности регулирования цен. При этом они имели в виду не то, что такие декреты невозможны, а то, что они не смогут достичь намеченных целей и то, что они только ухудшат положение, а не сделают его лучше. Они пришли к заключению, что подобные декреты приводят к противоположным результатам и потому нецелесообразны.
Необходимо ясно отдавать себе отчет в том, что проблема регулирования цен не просто является одной из проблем, которые должны изучаться экономической наукой, проблемой, относительно которой между различными экономистами могут возникать разногласия. Вопрос скорее стоит так: существует ли вообще экономическая наука? Существует ли регулярность в последовательности и взаимосвязанности рыночных явлений? Тот, кто отвечает на эти два вопроса отрицательно, отрицает саму возможность, рациональность и существование экономической науки как отрасли знания. Он возвращается к взглядам, господствовавшим в эпохи, которые предшествовали развитию экономической науки. Такой человек декларирует ложность утверждения о том, что существуют какие-либо экономические законы и что цены, ставки заработной платы и процентные ставки однозначно определяются состоянием рынка. Он заявляет, что во власти полиции регулировать рыночные явления по своему усмотрению. Сторонник социализма не обязательно должен отрицать существование экономической науки; его постулаты не обязательно подразумевают необусловленность рыночных явлений. Интервенционист же, защищая регулирование цен, не может не сводить на нет саму экономическую науку. Если отрицать закон рынка, то от экономической науки ничего не остается.
Немецкая историческая школа была последовательна в своем радикальном осуждении экономической науки и в своих попытках заменить ее на wirtschafliche Staatwissenschaften (экономические аспекты политической науки). Также последовательны были адепты британского фабианства и американского институционализма. Но те авторы, которые не отвергали полностью экономическую науку, сами себе противоречили. Примирить взгляды экономиста и интервенциониста логически невозможно. Если цены однозначно определяются рыночной информацией, то ими нельзя свободно манипулировать посредством государственного принуждения. Декрет государства суть всего лишь новое начальное условие, и его последствия определяются действием рынка. При этом не обязательно получаются те результаты, которых с его помощью стремится добиться государство. Может получиться так, что конечный результат вмешательства с точки зрения намерений государства окажется еще более нежелательным, чем предшествовавшее ему положение дел, которое государство желало изменить.
Нельзя лишить это утверждение обоснованности, просто поместив в кавычки термин экономический закон и придираясь к понятию закона. Говоря о законах природы, мы имеем в виду, что между физическими и биологическими явлениями существует неумолимая взаимосвязь, и если действующий человек хочет добиться успеха, то он должен подчиниться этой регулярности. Говоря о законах человеческой деятельности, мы подразумеваем, что в области человеческой деятельности также существует неумолимая взаимосвязанность явлений и что если действующий человек хочет добиться успеха, то он также должен признать эту регулярность. Реальность законов праксиологии человек обнаруживает по тем же признакам, по которым он обнаруживает реальность естественных законов, а именно по тому, что его способность достигать поставленных целей ограничена и обусловлена. В отсутствие законов человек либо был бы всемогущим и никогда не ощущал бы никакого беспокойства, которое он не мог бы устранить мгновенно и в полном объеме, либо он вообще не мог бы действовать.
Эти законы Вселенной не следует путать с созданными человеком законами страны и нравственными заповедями. Законы Вселенной, знание о которых сообщается нам физикой, биологией и праксиологией, не зависят от человеческой воли; они являются первичными онтологическими фактами, жестко ограничивающими свободу действий человека. Нравственные заповеди и законы страны представляют собой средства, с помощью которых люди стремятся достичь определенных целей. Можно ли таким образом достичь этих целей, зависит от законов Вселенной. Законы, созданные человеком, соответствуют намерениям, если годятся для достижения этих целей, и противоречат если не годятся. Их можно исследовать с точки зрения их пригодности или непригодности. По отношению к законам Вселенной любое сомнение в их пригодности является излишним и бессмысленным. Они являются тем, чем они являются, и сами о себе позаботятся. Их нарушение наказывается ими самими. В отличие от этого законы, созданные людьми, требуется проводить в жизнь с помощью специальных мер наказания, предусмотренных законом.
Только душевнобольной может рискнуть попытаться проигнорировать физические и биологические законы. Однако пренебрежение праксиологическими законами обычное дело. Правители не любят признавать, что их власть ограничена какими-либо иными законами, кроме законов физики и биологии. Они никогда не связывают свои неудачи и провалы с нарушением экономического закона.
Крайние позиции в отрицании экономического знания занимали представители немецкой исторической школы. Для них была непереносима сама идея о том, что их величественным идолам Гогенцоллернам, курфюрстам Бранденбургским и королям Пруссии будет недоставать всемогущества. Чтобы опровергнуть учения экономистов, они зарылись в старые документы и многотомные сборники об истории правления этих славных государей. Это и есть, писали они, реалистичный подход к проблемам государства и государственного управления. Здесь вы найдете чистые факты и реальную жизнь, а не тощие абстракции и ложные обобщения британских доктринеров. На самом же деле все, о чем сообщали эти массивные тома, представляло собой лишь длинную летопись политических и экономических мероприятий, которые провалились именно потому, что игнорировали экономические законы. Более поучительной истории болезни, чем Acta Borussica, написать невозможно.
Однако экономическая наука не может молча соглашаться с такого рода иллюстративными примерами. Она должна предпринять тщательное исследование того, как рынок реагирует на вмешательство государства в структуру цен.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
http://ruh666.livejournal.com/187062.html

Во Франции XVIII в. выражение laissez faire, laissez passer было формулой, в которую сжали свою программу некоторые поборники дела свободы. Их целью было установление свободного рыночного общества. Чтобы достичь этой цели, они выступали за отмену всех законов, препятствующих более трудолюбивым и более способным людям превзойти менее трудолюбивых и менее способных конкурентов и ограничивающих перемещение товаров и людей. Именно для выражения этого была предназначена эта максима.
В нашу эпоху неистового стремления к всемогуществу государства формула laissez faire имеет дурную славу. Общественное мнение считает ее проявлением безнравственности и крайнего невежества.
Одно из двух, убежден интервенционист: либо автоматические силы, либо сознательное планирование[Cм.: Hansen A.H. Social Planning for Tomorrow//In: The United States after the War. Cornell University Lectures. Ithaca, 1945. P. 3233.]. Очевидно, намекает он, что полагаться на автоматические процессы несусветная глупость. Ни один разумный человек не может всерьез рекомендовать не делать ничего и позволить процессам идти так, как они идут, безо всякого вмешательства со стороны целеустремленной деятельности. План, уже самим фактом, что он выступает проявлением сознательной деятельности, несравненно лучше отсутствия всякого планирования. Говорят, что смысл laissez faire заключается в следующем: пусть продолжаются несчастья, не пытайтесь улучшить удел человечества разумной деятельностью.
Все эти россказни не выдерживают никакой критики. Доказательство, выдвигаемое в пользу планирования, целиком и полностью выведено из недопустимой интерпретации метафоры. Оно не имеет иного обоснования, помимо смыслового оттенка, содержащегося в термине автоматический, который обычно применяется в метафорическом смысле для описания рыночного процесса[См. с. 296297.]. Автоматический, говорится в Concise Oxford Dictionary[Conсise Oxford Dictionary. 3rd ed. Oxford, 1934. P. 74.], означает бессознательный, не наделенный разумом, просто механический. Автоматический, гласит Webster's Collegiate Dictionary[Webster's Colleqiate Dictionary. 5th ed. Springfield, 1946. P. 73.], не подвластный волевому контролю ...выполняемый без активного обдумывания и без сознательного намерения и направления. Какой триумф для поборников планирования разыграть эту козырную карту!
Но дело в том, что выбор стоит не между мертвым механизмом или жестким автоматизмом, с одной стороны, и сознательным планированием с другой. Альтернатива не план или не план. Вопрос в том, кто планирует. Должен ли каждый член общества составлять планы для себя или великодушное государство должно одно составлять планы для всех? Вопрос стоит так: автономная деятельность каждого индивида против исключительной деятельности государства, а не так: автоматизм против сознательной деятельности. Свобода против всемогущества государства.
Laissez faire не означает: пусть действуют бездушные механические силы. Оно означает: пусть каждый индивид выбирает, как он желает участвовать в общественном разделении труда; пусть потребители определяют, что должны производить предприниматели.
Планирование означает: пусть одно государство делает выбор и претворяет в жизнь свои решения посредством аппарата сдерживания и принуждения.
В условиях laissez faire, говорит сторонник планирования, производятся не те товары, которые действительно нужны людям, а те, от продажи которых ожидается наибольшая отдача. Задача планирования нацелить производство на удовлетворение истинных нужд. Но кто должен решать, каковы истинные нужды?
Таким образом, например, профессор Гарольд Ласки, бывший председатель британской лейбористской партии, при планировании инвестиций исходил бы из того, что сбережения инвесторов принесут большую пользу в жилищном строительстве, чем в строительстве кинотеатров[Cм. выступление Ласки по радио Revolution by Consent, опубликованное в: Talks. X. 10. 1945. October 7.]. Не имеет значения, согласен ли кто-либо с мнением профессора о том, что хорошие дома более важны, чем кинофильмы, или нет. Фактом является то, что потребители, тратя часть своих денег на билеты в кинотеатры, делают другой выбор. Если бы народные массы Великобритании, те же люди, чьи голоса привели лейбористскую партию к власти, перестали ходить в кинотеатры и больше тратили на удобные дома и квартиры, то ориентированные на прибыль предприятия были бы вынуждены больше инвестировать в строительство домов и меньше в производство дорогих кинокартин. Мистер Ласки же стремился пренебречь желаниями потребителей и поставить свою волю выше воли потребителей. Он хотел отменить демократию рынка и установить абсолютное господство производственного царя. Возможно, он считал, что прав с высшей точки зрения, и как сверхчеловек призван навязать свои собственные оценки неполноценным народным массам. Но тогда он должен быть достаточно откровенным и открыто сказать об этом.
Все эти неистовые восхваления исключительной роли государства не что иное, как плохая маскировка самообожествления конкретного интервенциониста. Государство является великим идолом потому, что от него ожидают только того, чего хочет достичь отдельный защитник интервенционизма. Подлинным считается лишь тот план, который полностью одобряется данным конкретным сторонником планирования. Все остальные планы просто фальшивки. Говоря план, автор книг о пользе планирования, разумеется, имеет в виду исключительно свой собственный план. Он не учитывает возможность того, что план, осуществляемый государством, может отличаться от его плана. Многочисленные сторонники планирования едины только в отрицании laissez faire, т.е. права индивидов свободно выбирать и действовать. Но они жарко спорят по поводу принятия единого плана. На каждое разоблачение очевидных и неоспоримых пороков интервенционистской политики поборники интервенционизма реагируют одинаково. Эти ошибки, говорят они, были результатом ложного интервенционизма; мы же отстаиваем хороший, а не плохой интервенционизм. И, разумеется, хороший интервенционизм является собственной разработкой профессора.
Laissez faire означает: пусть выбирает и действует простой человек; не заставляйте его подчиняться диктатору.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Суть мудрости политиков-интервенционистов заключается в повышении цены труда либо путем государственного декрета, либо путем насильственных действий или угрозы подобных действий со стороны профсоюзов. Повышение ставок заработной платы выше уровня, который был бы определен свободным рынком, считается постулатом вечных законов нравственности, а также необходимостью с экономической точки зрения. Кто бы ни осмелился бросить вызов этой экономической и этической догме, тот сразу же обвиняется в порочности и невежественности. Многие наши современники смотрят на людей, которые оказались достаточно безрассудными, чтобы пересечь границу пикета, так же, как первобытные сородичи смотрели на тех, кто нарушал табуированные запреты. Миллионы ликуют, когда подобные штрейкбрехеры получают вполне заслуженное наказание от рук забастовщиков, в то время как полиция, прокуроры и уголовные суды высокомерно сохраняют нейтралитет или открыто встают на сторону бастующих.

Рыночная ставка заработной платы стремится к значению, при котором все, кто ищет работу, ее находят, а все, кто ищет работников, могут нанять столько, сколько хотят. Она стремится к установлению того, что в наши дни называется полной занятостью. Там, где рынок труда не испытывает вмешательства ни государства, ни профсоюзов, существует только добровольная, или каталлактическая безработица. Но как только внешнее давление или принуждение, будь то со стороны государства или со стороны профсоюзов, пытается зафиксировать ставки заработной платы на более высоком уровне, возникает институциональная безработица. В то время как на свободном рынке труда преобладает тенденция исчезновения каталлактической безработицы, институциональная безработица не может исчезнуть до тех пор, пока государство или профсоюзы успешно проводят в жизнь свои декреты. Если минимальная ставка заработной платы касается только части из всего многообразия профессий, тогда как другие сегменты рынка труда остаются свободными, то те, кто из-за нее теряет работу, переходят в свободные отрасли и увеличивают предложение труда там. Когда профсоюзное движение ограничивалось главным образом квалифицированным трудом, рост заработной платы, которого добивались профсоюзы, не приводил к институциональной безработице. Он просто приводил к снижению ставок заработной платы в тех отраслях, где профсоюзы были неэффективны или вообще не было профсоюзов. Следствием роста заработной платы организованных рабочих было снижение заработной платы неорганизованных рабочих. Но с распространением государственного вмешательства в процесс формирования заработной платы и поддержки государством профсоюзного движения обстоятельства изменились. Институциональная безработица стала хроническим, или постоянным массовым явлением. В своих работах 1930 г. лорд Беверидж, впоследствии сторонник вмешательства государства и профсоюзов в рынок труда, отмечал, что безработица как потенциальное следствие политики высоких зарплат не отрицается никакой компетентной властью[Cм.: Beveridge W.H. Full Employment in a Free Society. London, 1944. P. 92 f.]. Действительно, отрицание этого эффекта равносильно полному дезавуированию любой регулярности в последовательности и взаимосвязи рыночных явлений. Ранние экономисты, симпатизировавшие профсоюзам, полностью отдавали себе отчет в том, что объединение в профсоюзы может достичь своих целей, только когда оно ограничено меньшинством рабочих. Они одобряли профсоюзное движение как инструмент, выгодный групповым интересам привилегированной рабочей аристократии, и не беспокоились о его последствиях для остальной массы рабочих[Cм.: Hutt. The Theory of Collective Bargaining. P. 1021.]. Никому еще не удалось доказать, что профсоюзное движение способно улучшить положение и повысить уровень жизни всех наемных рабочих.

Важно напомнить, что Карл Маркс также не утверждал, что профсоюзы могут повысить средний уровень заработной платы. Он считал, что общая тенденция капиталистического производства ведет не к повышению, а к понижению среднего уровня заработной платы. На фоне этой тенденции все, чего может достигнуть профсоюзное движение в области заработной платы, это выжимание максимума из случайных возможностей ее временного повышения[Cм.: Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 153.]. Для Маркса профсоюзы представляли интерес лишь постольку, поскольку они атаковали саму систему наемного рабства и современных методов производства[Cм.: Лозовский А. Карл Маркс и профсоюзы. М.: Профиздат, 1934. С. 13.]. Они должны понимать, что вместо консервативного девиза Справедливая заработная плата за справедливый рабочий день! они должны начертать на своих знаменах революционный лозунг Уничтожение системы наемного труда[Cм.: Маркс К. Указ. соч. С. 154155.]. Последовательные марксисты всегда выступали против попыток введения минимальных ставок заработной платы из-за вреда, причиняемого интересам рабочего класса в целом. С самого зарождения современного рабочего движения всегда существовал антагонизм между профсоюзами и революционными социалистами. Старые профсоюзы Британии и Америки были нацелены исключительно на принудительное установление более высоких ставок заработной платы. Они косо смотрели на социализм, как на утопический, так и на научный. В Германии существовало соперничество между адептами марксистского кредо и лидерами профсоюзов. В конце концов, в последние десятилетия, предшествовавшие началу первой мировой войны, профсоюзы одержали победу. Они полностью переориентировали социал-демократическую партию на принципы интервенционизма и тред-юнионизма. Во Франции Жорж Сорель стремился пропитать профсоюзы духом безжалостной агрессивности и революционной воинственности, которыми их хотел наделить Маркс. Сегодня во всех несоциалистических странах существует очевидный конфликт между двумя непримиримыми фракциями в профсоюзах. Одна группа считает профсоюзное движение инструментом улучшения положения рабочих в рамках капитализма. Другая группа желает загнать профсоюзы в ряды воинствующего коммунизма и одобряет их только в той мере, в какой они являются передовым отрядом насильственного свержения капиталистической системы.

Проблема профсоюзного движения была умышленно затуманена и крайне запутана псевдогуманистической болтовней. Сторонники минимальных ставок заработной платы, декретированных ли государством или вызванных насильственными действиями профсоюзов, утверждают, что они борются за улучшение положения рабочих масс. Они никому не позволяют подвергать сомнению их догмат о том, что минимальные ставки заработной платы представляют собой единственное подходящее средство непрерывного повышения заработной платы для всех наемных рабочих. Они гордятся тем, что являются единственными подлинными друзьями рабочего класса, простого человека, сторонниками прогресса и вечных принципов социальной справедливости.

Однако проблема именно в том, существуют ли другие способы повышения уровня жизни всех, кто стремится работать, кроме повышения предельной производительности труда путем более быстрого увеличения капитала по сравнению с ростом населения. Профсоюзные доктринеры стремятся затушевать эту исходную проблему. Они никогда не ссылаются на единственный момент, который имеет значение, а именно соотношение числа рабочих и количества имеющихся капитальных благ. Однако определенные меры, предпринимаемые профсоюзами, подразумевают молчаливое признание правильности каталлактических теорем, касающихся определения ставок заработной платы. Профсоюзы стремятся сократить предложение труда с помощью антииммиграционных законов и недопущения чужаков и новичков в те сектора рынка труда, которые охвачены профсоюзным движением. Они выступают против экспорта капитала. Проведение этой политики было бы бессмысленным, если бы количество капитала на душу населения не имело никакого значения для определения ставок заработной платы.

Суть профсоюзной доктрины косвенно выражает лозунг эксплуатации. В соответствии с профсоюзной разновидностью доктрины эксплуатации, отличающейся от марксистского кредо, труд является единственным источником богатства, а затраты труда являются единственными реальными издержками. Строго говоря, вся выручка от продажи продукции должна принадлежать рабочим. Работники ручного труда вправе претендовать на весь продукт труда. Несправедливость, которую причиняет рабочим капиталистический способ производства, видится в том, что он позволяет землевладельцам, капиталистам и предпринимателям удерживать часть доли рабочих. Доля, которая идет этим паразитам, называется нетрудовым доходом. Рабочие правы в своих усилиях постепенно повышать ставки заработной платы до такого уровня, чтобы в конце концов ничего не осталось на содержание класса праздных и социально бесполезных эксплуататоров. Преследуя эту цель, профсоюзы претендуют на продолжение борьбы, которую прежние поколения вели за освобождение рабов и крепостных и за отмену налогов, дани, десятины и неоплачиваемого статутного труда, которыми было обременено крестьянство в пользу землевладельцев-аристократов. Рабочее движение это борьба за свободу и равенство, в поддержку неотчуждаемых прав человека. Его окончательная победа не подлежит сомнению, так как уничтожение всех классовых привилегий и прочное установление царства свободы и равенства является неизбежной тенденцией исторического развития. Попытки реакционных работодателей остановить прогресс обречены.

Таковы догматы современной социальной доктрины. Надо признать, что некоторые, несмотря на то, что полностью соглашаются с ее философскими идеями, разделяют практические выводы радикалов только с определенными условиями и оговорками. Умеренные не предлагают вообще упразднить долю менеджмента; они бы удовлетворились урезанием ее до справедливой величины. Поскольку представления о справедливости доходов предпринимателей и капиталистов варьируются в широких пределах, то разница между точками зрения радикалов и умеренных не имеет большого значения. Умеренные также разделяют принцип, что реальные ставки заработной платы всегда должны расти и никогда не должны падать. Во время обеих мировых войн всего несколько голосов в Соединенных Штатах оспаривали притязания профсоюзов на то, что даже в период чрезвычайного положения в стране зарплата наемных рабочих после всех вычетов должна расти быстрее, чем стоимость жизни.

В соответствии с профсоюзной доктриной нет никакого вреда в частичной или полной конфискации специфических доходов капиталистов и предпринимателей. Обсуждая эту проблему, сторонники профсоюзной доктрины говорят о прибыли в том смысле, который в этот термин вкладывали экономисты классической школы. Они не делают различия между предпринимательской прибылью, процентом на используемый капитал и компенсацией за технические услуги, оказываемые предпринимателем. Ниже мы подвергнем исследованию последствия конфискации процента и прибыли, а также синдикалистские элементы, подразумеваемые в принципе платить по возможности и в схемах участия в прибылях[Cм. с. 754770.]. Мы уже исследовали аргумент покупательной способности, выдвигавшийся в пользу политики повышения ставок заработной платы выше потенциальных рыночных ставок[Cм. с. 284286.]. Осталось рассмотреть суть так называемого эффекта Рикардо.

Рикардо является автором положения о том, что рост заработной платы поощрит капиталистов заменить живой труд машинами и наоборот[Cм.: Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения//Рикардо Д. Сочинения в 5 томах. 2-е изд. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1955. Гл. 1, отдел 5. Термин эффект Рикардо использован в: Hayek. Profit, Interest and Investment. London, 1939. P. 8.]. Следовательно, делает вывод профсоюзный апологет, политика повышения ставок заработной платы, независимо от того, какими бы они были на свободном рынке труда, всегда является выгодной. Она генерирует технологические усовершенствования и повышает производительность труда. Более высокие зарплаты всегда окупаются. Заставляя колеблющихся работодателей повышать ставки заработной платы, профсоюзы становятся пионерами прогресса и процветания.

Многие экономисты одобряют данное рикардианское утверждение, хотя мало кто из них достаточно последователен, чтобы подписаться под умозаключениями, выводимыми из него профсоюзными апологетами. Эффект Рикардо, вообще говоря, представляет собой общее место популярной экономической теории. Тем не менее эта теорема является одним из наихудших экономических заблуждений.

Путаница начинается с неправильного истолкования утверждения о том, что машины замещают труд. В действительности же при помощи машин труд делается более эффективным. Применение машины само по себе непосредственно не приводит к уменьшению количества работников, занятых в производстве изделия А. Этот вторичный эффект вызывается тем, что при прочих равных условиях увеличение наличного предложения А снижает предельную полезность единицы А относительно единиц других изделий и что поэтому труд забирается из производства А и используется в производстве других изделий. Технологическое усовершенствование производства А позволяет осуществить определенные проекты, которые невозможно было претворить в жизнь, потому что требовавшиеся для этого рабочие были заняты на производстве А, спрос на который у потребителей был более интенсивным. Сокращение количества рабочих в отрасли А вызвано усилением спроса в других отраслях, которым предоставляется возможность расшириться. Между прочим, понимание этого делает бессмысленными все разговоры о технологической безработице.

Инструменты и машины в первую очередь являются не механизмами трудосбережения, а средством увеличения объема производства на единицу затрат. Они кажутся механизмами трудосбережения, если на них смотреть исключительно с точки зрения отдельной отрасли. С точки зрения потребителей и общества в целом они выступают в роли инструментов, которые повышают производительность человеческих усилий. Они увеличивают предложение и позволяют потреблять больше материальных благ и наслаждаться большим досугом. Какие блага будут потребляться в больших количествах и в какой степени люди будут предпочитать наслаждаться большим досугом, зависит от субъективных оценок людей.

Применение большего количества и более качественных инструментов возможно лишь постольку, поскольку в наличии имеется требуемый капитал. Сбережение, т.е. избыток производства над потреблением, является необходимым условием каждого дальнейшего шага вперед к технологическому совершенствованию. Само по себе технологическое знание бесполезно, если необходимый капитал отсутствует. Индийские бизнесмены хорошо знакомы с американскими способами производства. Внедрить американские методы им мешает не низкая заработная плата в Индии, а нехватка капитала.

С другой стороны, капиталистическое сбережение неизбежно вызывает применение дополнительных инструментов и машин. Простое сбережение, т.е. накопление запасов потребительских товаров на черный день, в рыночной экономике играет незначительную роль. При капитализме сбережение представляет собой, как правило, капиталистическое сбережение. Избыток производства над потреблением инвестируется либо напрямую в собственное дело или ферму владельца сбережений, либо опосредованно в предприятия других людей через такие инструменты, как сберегательные депозиты, обыкновенные и привилегированные акции, облигации, долговые обязательства и ипотека[Поскольку мы обсуждаем здесь условия свободной рыночной экономики, мы можем пренебречь государственными заимствованиями, которые поглощают капитал.]. В той мере, в какой люди поддерживают уровень потребления ниже чистого дохода, дополнительный капитал создается и одновременно используется для расширения производственного аппарата. Как уже отмечалось, на этот результат не оказывает никакого влияния синхронная тенденция увеличения остатков наличности[См. с. 487488.]. С одной стороны, для применения большего количества и более качественных инструментов, безусловно, необходимо накопление дополнительного капитала. С другой стороны, для капитала нет иного применения, кроме использования большего количества более качественных инструментов.

Утверждение Рикардо и основанная на нем профсоюзная доктрина переворачивают все с ног на голову. Тенденция повышения ставок заработной платы является не причиной, а следствием технологического усовершенствования. Производство, направленное на получение прибыли, вынуждено применять более эффективные методы производства. Попытки деловых людей улучшить оборудование сдерживаются нехваткой капитала. Если требующегося капитала нет в наличии, то не помогут никакие манипуляции с заработной платой.

Что касается применения машин, то все, чего могут добиться минимальные ставки заработной платы, это переориентировать дополнительные инвестиции с одной отрасли на другую. Предположим, что в экономически отсталой стране, Руритании, профсоюз портовых грузчиков вынудил предпринимателей платить заработную плату, которая намного выше, чем заработная плата в остальных отраслях. Тогда это может привести к тому, что наиболее прибыльным способом использования капитала станет применение механизмов на погрузке и разгрузке судов. Но использованный на эти цели капитал изымается из других отраслей руританского производства, в которых в случае отсутствия вмешательства профсоюза он был бы использован с большей прибылью. Результатом более высокой заработной платы грузчиков станет не рост, а падение совокупного объема производства в Руритании[Этот пример является гипотетическим. Такой мощный профсоюз просто запретил бы исполь- зование механизмов при погрузке и разгрузке судов, чтобы создать рабочие места.].

Реальные ставки заработной платы могут расти только в той мере, в какой при прочих равных условиях капитал становится более обильным. Если государство или профсоюзы добиваются успеха в деле повышения ставок заработной платы выше уровня, который был бы определен на свободном рынке труда, то предложение труда превышает спрос на труд. Возникает институциональная безработица.

Твердо приверженные принципу интервенционизма государства пытаются помешать появлению нежелательных последствий своего вмешательства с помощью мероприятий, которые сегодня называются политикой полной занятости: пособия по безработице, выступление арбитром в трудовых спорах, общественные работы на основе щедрых государственных расходов, инфляция и кредитная экспансия. Все эти меры гораздо хуже, чем зло, которое они предназначены устранить.

Помощь, предоставляемая безработным, не устраняет безработицы. Она облегчает безработному состояние незанятости. Чем ближе пособие к уровню, на котором свободный рынок установил бы заработную плату, тем меньше оно стимулирует получателя искать новую работу. Это скорее способ сделать безработицу устойчивой, чем заставить ее исчезнуть. Катастрофические последствия пособий по безработице очевидны.

Арбитражный суд неподходящее средство урегулирования споров, касающихся величины ставок заработной платы. Если решение арбитражного суда фиксирует ставку заработной платы точно на уровне потенциальной рыночной ставки или ниже этого уровня, то оно избыточно. Если оно фиксирует ставки заработной платы выше потенциального уровня рыночной ставки, то последствия будут теми же, что и при других способах фиксирования минимальных ставок заработной платы выше рыночного уровня, а именно институциональная безработица. Не играет роли, к каким отговоркам прибегает арбитр, чтобы оправдать свое решение. Дело не в том, справедливой или несправедливой является заработная плата по каким-то произвольным критериям, а в том, приводит ли она к избытку предложения труда по сравнению со спросом на труд. Некоторым людям может показаться справедливым зафиксировать ставки заработной платы на таком уровне, что большая часть потенциальной рабочей силы обречена на хроническую безработицу. Но никто не может утверждать, что это целесообразно и выгодно обществу.

Если государственные расходы на общественные работы финансируются за счет налогообложения граждан или путем заимствования у них, то расходы и инвестиции граждан сокращаются в той же мере, в какой расширяется государственное казначейство. Не создается никаких дополнительных рабочих мест.

Но если государство финансирует свои программы расходов с помощью инфляции путем увеличения денежной массы и кредитной экспансии, то это становится причиной общего повышения цен на все товары и услуги под действием денежных факторов. Если в ходе такой инфляции рост заработной платы достаточно сильно отстает от роста цен на товары, то институциональная безработица может уменьшиться или совсем исчезнуть. Но ее уменьшение и исчезновение происходит вследствие того, что этот эффект равносилен снижению реальной заработной платы. Лорд Кейнс считал кредитную экспансию эффективным методом уничтожения безработицы; он считал, что постепенное и автоматическое снижение реальной заработной платы в результате роста цен не вызовет такого сильного сопротивления рабочего класса, как любая попытка понизить денежную заработную плату[Cм.: Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег//Кейнс Дж.М. Избранные произведения. М.: Экономика, 1993. С. 427. Критическое исследование этой идеи см.: Hahn A. Deficit Spending and Privatе Entеrprise. Postwar Reajustments Bulletin. No. 8. U.S. Chamber of Commerce. P. 2829; Hazlitt H. The Failure of the New Economics. Princeton, 1959. P. 263295. Об успехе кейнсианской стратагемы в 30-х годах см. с. 742743.]. Однако успех этого хитрого плана потребует неправдоподобной степени невежества и глупости со стороны наемных рабочих. До тех пор, пока рабочие считают, что минимальные ставки заработной платы им выгодны, они не позволят себя одурачить подобными ловкими трюками.

На практике все механизмы так называемой политики полной занятости в конечном итоге ведут к установлению социализма немецкого образца. Так как назначенные работодателями и профсоюзами члены арбитражного суда никогда между собой не договорятся о справедливости определенной ставки, то фактически последнее слово принадлежит членам суда, назначенным государством. Таким образом, власть определять величину заработной платы переходит к государству.

Чем больше расширяются общественные работы и чем больше государство предпринимает мер, чтобы заполнить разрыв, остающийся якобы вследствие неспособности системы свободного предпринимательства обеспечить всех работой, тем больше съеживается царство свободного предпринимательства. Таким образом, мы вновь сталкиваемся с альтернативой капитализма и социализма. Не может идти и речи об устойчивой политике минимальной заработной платы.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Популярность инфляции и кредитной экспансии, являющаяся основой повторяющихся попыток сделать людей богаче с помощью кредитной экспансии и тем самым причиной циклических колебаний производства, отчетливо проявляется в обыденной терминологии. С бумом связаны понятия о хорошем бизнесе, процветании и подъеме. Его неизбежное последствие, приведение дел в соответствие с реальным состоянием рынка, ассоциируется с кризисом, спадом, плохим бизнесом, депрессией. Люди протестуют против мнения о том, что возмущающий элемент следует искать в ошибочных инвестициях и чрезмерном потреблении в период бума и что подобный искусственно созданный бум обречен. Они ищут философский камень, чтобы заставить бум длиться вечно.

Выше указывалось на то, в каком отношении мы можем называть улучшение качества и увеличение количества конечной продукции экономическим прогрессом. Если мы применим эту мерку к различным фазам циклических колебаний производства, то мы должны назвать бум деградацией, а депрессию прогрессом. В период бума дефицитные факторы производства безрассудно разбазариваются в ошибочных инвестициях, а имеющиеся запасы сокращаются в результате чрезмерного потребления. Мнимое благо оплачивается обнищанием. С другой стороны, депрессия представляет собой возвращение к положению дел, при котором все факторы производства используются для максимально возможного удовлетворения наиболее насущных нужд потребителей.

Предпринимались отчаянные попытки обнаружить в буме хотя бы какой-нибудь положительный вклад в экономический прогресс. Упор делался на роль принудительных сбережений в стимулировании накопления капитала. Этот аргумент бесполезен. Мы уже показали, что весьма сомнительно, способны ли вынужденные сбережения хотя бы компенсировать проедание капитала, вызванное бумом. Если бы те, кто восхваляет якобы благотворное влияние вынужденных сбережений, были последовательны, то они защищали бы фискальную систему, субсидирующую богатых за счет налогов, собираемых с людей со скромными доходами. Вынужденные сбережения, созданные таким методом, обеспечили бы чистое увеличение массы наличного капитала без одновременного проедания капитала в гораздо большем масштабе.

Адвокаты кредитной экспансии далее подчеркнули бы, что некоторые ошибочные инвестиции, сделанные во время бума, позже становятся прибыльными. Эти инвестиции, сказали бы они, были сделаны слишком рано, т.е. состояние запаса капитальных благ и оценки потребителей еще не признавали их осуществления. Однако нанесенный ущерб был не очень велик, так как эти проекты в любом случае были бы реализованы позднее. Можно признать, что это описание вполне адекватно в отношении определенной части ошибочных инвестиций, вызванных бумом. Но никто не осмелится утверждать, что это заявление верно для всех проектов, осуществление которых поощрялось иллюзиями, созданными политикой легких денег. Как бы то ни было, это не может повлиять на последствия бума и не может аннулировать или ослабить следующую за ней депрессию. Результаты ошибочных инвестиций проявляются безотносительно к тому, будут ли они казаться разумными инвестициями позднее, в изменившихся обстоятельства. Когда в 1845 г. в Англии была построена железная дорога, которая не была бы построена в отсутствие кредитной экспансии, то на обстоятельства последующих лет не оказала никакого влияния перспектива, что в 1870 или 1880 г. капитальные блага, требующиеся для ее строительства, были бы в наличии. Выигрыш, который появился позднее в результате того, что эту железную дорогу не нужно было строить заново, с новыми затратами капитала и труда, не компенсировал потери 1847 г., вызванные преждевременным строительством.

Бум приводит к обнищанию. Но еще более катастрофичны моральные разрушения. Он повергает людей в уныние и подавленность. Чем более оптимистично они были настроены во время иллюзорного процветания бума, тем сильнее были их отчаяние и чувство разочарования. Люди всегда склонны приписывать везение и удачу собственным способностям и воспринимать их в качестве вполне заслуженной награды за свой талант, прилежание и честность. Но превратности судьбы они всегда списывают на других, а больше всего на нелепость общественных и политических институтов. Они винят власти не за то, что они способствовали буму. Они поносят их за неизбежный крах. Люди считают, что большая инфляция и большая кредитная экспансия является единственным лекарством от всех зол, которые несут с собой инфляция и кредитная экспансия.

Говорят: вот, перед вами заводы и фермы, производственные мощности которых не используются совсем или используются не на полную мощность. Вот груда непроданных товаров и множество безработных. Вот, наконец, масса людей, которые будут счастливы, если смогут лучше удовлетворить свои потребности. Не хватает только кредита. Дополнительный кредит позволил бы предпринимателям возобновить или расширить производство. Безработные вновь обрели бы работу и смогли бы покупать произведенную продукцию. Это рассуждение выглядит правдоподобно. И тем не менее оно в корне неверно.

Если товары нельзя продать, а рабочие не могут найти работу, единственная причина может состоять в том, что запрашиваемые цены и зарплаты слишком высоки. Тот, кто желает продать свои запасы или рабочую силу, должен снижать свои запросы до тех пор, пока не найдет покупателя. Таков закон рынка. Таков механизм, посредством которого рынок направляет деятельность каждого индивида туда, где он лучше всего может способствовать удовлетворению потребителей. Ошибочные вложения, сделанные в период бума, разместили неадаптируемые факторы производства не там, где в них ощущается настоятельная потребность. Поэтому существует диспропорция в распределении неадаптируемых факторов между различными отраслями производства. Эту диспропорцию можно исправить только путем накопления нового капитала и его применения в тех отраслях, где потребность в нем наиболее настоятельна. Процесс этот медленный. Пока он идет, производственные мощности некоторых заводов, для которых не хватает комплиментарных факторов производства, невозможно использовать полностью.

Бессмысленно возражать, что кроме этого существуют неиспользуемые мощности заводов, производящих менее специфичные товары. Говорят, что падение продаж этих товаров нельзя объяснить отраслевыми диспропорциями распределения капитала; их можно эксплуатировать и они имеют многоцелевое назначение. Это также является ошибкой. Если металлургические предприятия, шахты и лесопильные заводы не могут работать на полную мощность, то единственная причина заключается в том, что на рынке нет достаточно покупателей, готовых приобрести весь объем их выпуска по ценам, покрывающим издержки текущей эксплуатации. Так как переменные издержки могут состоять просто из заработной платы и цен других изделий, и то же самое относится к ценам последних, то это всегда означает, что ставки заработной платы слишком высоки, чтобы обеспечить рабочие места всем, кто стремится работать, а использование неадаптируемого оборудования на полную мощность не будет отвлекать необходимые неспецифические капитальные блага и труд оттуда, где в них ощущается более настоятельная потребность.

После кризисного прекращения бума есть только один путь назад к положению дел, при котором поступательное накопление капитала гарантирует стабильное улучшение материального благосостояния: новые сбережения должны аккумулировать капитальные блага, требующиеся для гармоничного оснащения всех отраслей производства необходимым капиталом. Следует предоставить капитальные блага, недостающие тем отраслям, которые были несправедливо обойдены во время бума. Ставки заработной платы должны упасть, люди должны временно ограничить потребление до тех пор, пока капитал, безрассудно растраченный в результате ошибочных инвестиций, не будет восстановлен. Те, кому не нравятся тяготы периода послекризисной адаптации, должны вовремя воздержаться от кредитной экспансии.

Вмешательство в процесс послекризисной адаптации посредством новой кредитной экспансии не принесет никакой пользы. В лучшем случае оно прервет, нарушит и продлит исцеляющий ход депрессии, если только не вызовет новый бум со всеми его неизбежными последствиями.

Даже в отсутствие новой кредитной экспансии процесс послекризисной адаптации замедляется психологическими последствиями разочарования и крушения надежд. Люди медленно освобождаются от самообмана иллюзорного процветания. Предприниматели пытаются продолжать реализацию неприбыльных проектов; они закрывают глаза на то, что причиняет боль. Рабочие откладывают снижение своих запросов до уровня, допускаемого состоянием рынка. Они хотят по возможности избежать снижения уровня жизни, смены профессии и изменения местожительства. Люди обескуражены тем сильнее, чем больше был их оптимизм в дни подъема. На время они настолько разуверились в себе и потеряли дух предприимчивости, что не способны извлечь выгоду даже из хороших возможностей. Но хуже всего то, что люди неисправимы. Спустя несколько лет они вновь развязывают кредитную экспансию, и снова повторяется старая история.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Любой раздел экономической науки может подвергнуться искаженному преподнесению и истолкованию со стороны людей, стремящихся оправдать или подтвердить ложные доктрины, лежащие в основе их партийных программ. Чтобы насколько возможно предотвратить подобные злоупотребления, представляется целесообразным добавить к нашему изложению теории предпочтения времени несколько пояснительных замечаний.

Некоторые школы научной мысли категорически отрицают, что люди отличаются друг от друга врожденными качествами, унаследованными от своих предков[О марксистской атаке на генетику см.: Лысенко Т.Д. О наследственности и ее изменчивости. М.: ОГИЗ Сельхозиздат, 1944. Критическая оценка этой полемики дана в: Baker J.R. Science and the Planned State. New York, 1945. P. 7176.]. По их мнению, единственное различие между белыми людьми западной цивилизации и эскимосами состоит в том, что последние задержались в своем развитии в направлении современной индустриальной цивилизации. Простая разница во времени в несколько тысяч лет незначительна, если сравнивать ее со многими сотнями тысяч лет, которые заняла эволюция человека от животного состояния человекообразных предков к современному человеку разумному. Они не разделяют предположения о том, что существуют расовые различия между человеческими особями.

Праксиология и экономическая теория чужды проблемам, поднятым в этой дискуссии. Однако они должны принять меры предосторожности, чтобы не попасть под влияние фанатической энергии этого столкновения антагонистических идей. Если бы те, кто фанатически отвергает учения современной генетики, не были абсолютно невежественны в экономической науке, то они наверняка попытались бы обратить в свою пользу теорию предпочтения времени. Они сослались бы на то обстоятельство, что превосходство западных наций состоит в том, что они просто раньше начали процесс сбережения и накопления капитальных благ. Разницу во времени они объяснили бы случайными факторами, лучшими возможностями, предлагаемыми средой.

Возражая на это, следует подчеркнуть тот факт, что фора по времени, имеющаяся у западных стран, обусловлена идеологическими факторами, которые нельзя свести просто к действию среды. То, что называется человеческой цивилизацией, по сей день находится на пути развития от сотрудничества, основанного на гегемонических связях, к сотрудничеству, основанному на договорных связях. Но в то время, как одни расы и народы задержались на ранних этапах этого движения, другие продолжали продвигаться вперед. Выдающаяся особенность западных народов заключалась в том, что они больше преуспели в сдерживании духа хищного милитаризма, чем остальное человечество, и создали общественные институты, необходимые для сбережений и инвестиций в более широком масштабе. Даже Маркс не оспаривал того, что частная инициатива и частная собственность на средства производства были необходимым этапом на пути от первобытной нужды к более удовлетворительным условиям Западной Европы и Северной Америки XIX в. Ост-Индии, Китаю, Японии и мусульманским странам не хватало институтов, гарантирующих права индивида. Произвол пашей, кади, раджей, мандаринов и дайме не способствовал крупномасштабному накоплению капитала. Основой беспрецедентного экономического прогресса на Западе стали правовые гарантии, эффективно защищающие индивида от экспроприаций и конфискаций. Эти законы не были результатом случая, исторической случайности или географического положения. Они были продуктами разума.

Мы не знаем, как развивалась бы история Азии и Африки, если эти народы были бы предоставлены сами себе. В реальности же некоторые из этих народов были подчинены европейскому господству, а другие подобно Китаю и Японии под давлением военно-морской мощи были вынуждены открыть свои границы. Достижения западного индустриализма пришли к ним из-за рубежа. Они были готовы воспользоваться иностранным капиталом, предоставленным им в кредит, а также инвестированным на их территории. Но они весьма медленно воспринимали идеологию, из которой возник современный индустриализм. Их восприятие западного образа жизни поверхностна.

Мы находимся в середине революционного процесса, который очень скоро покончит со всеми разновидностями колониализма. Эта революция не ограничивается странами, подчиненными господству Британии, Франции или Голландии. Даже те страны, которые пользовались иностранным капиталом без ущерба для своей политической независимости, стремятся свергнуть то, что они называют игом иностранных капиталистов. Они экспроприируют иностранцев с помощью различных механизмов: дискриминационного налогообложения, аннулирования долгов, неприкрытой конфискации, валютных ограничений. Мы находимся накануне полного распада международного рынка капитала. Экономические последствия этого события очевидны; его политическое эхо непредсказуемо.

Чтобы оценить политические последствия дезинтеграции международного рынка капитала, необходимо вспомнить, к каким результатам привела интернационализация рынка капитала. В условиях конца XIX в. не имело значения, подготовлена и оснащена ли страна необходимым капиталом, чтобы соответствующим образом использовать природные ресурсы на своей территории. Доступ к природным богатствам любой территории был практически свободен. Государственные границы не останавливали капиталистов и промоутеров в поисках наиболее выгодных возможностей для инвестиций. Что касается инвестиций в наиболее выгодное использование известных природных ресурсов, то большую часть земной поверхности можно было считать интегрированной в единую мировую рыночную систему. Конечно, на некоторых территориях, таких, как Британская и Голландская Восточные Индии и Малайя, этот результат был достигнут с помощью колониальных режимов, а местные правительства этих территорий, возможно, никогда сами не создали бы институциональную среду, необходимую для импорта капитала. Но Восточная и Южная Европа и западное полушарие по собственной воле присоединились к сообществу международного рынка капитала.

Марксисты пытались обвинять иностранные займы и инвестиции в жажде войны, покорения и колониальной экспансии. А на самом деле интернационализация рынка капитала вместе со свободной торговлей и свободой миграции способствовала устранению экономических стимулов войны и покорения. Для человека больше не имело значения, где проведены политические границы его страны. Они не сдерживали предпринимателей и инвесторов. Как раз те страны, которые в эпоху, предшествовавшую первой мировой войне, были в первых рядах международных кредиторов и инвесторов, больше всего были подвержены идеям миролюбивого разлагающегося либерализма. Среди основных стран-агрессоров России, Италии и Японии не было экспортеров капитала; они сами нуждались в иностранном капитале для разработки природных ресурсов. Империалистические авантюры Германии не были поддержаны представителями большого бизнеса и финансов[См.: Mises L. Omnipotent Government. New Haven, 1944. P. 99, а также цитируемую здесь литературу.].

Исчезновение международного рынка капитала полностью изменит условия. Это уничтожит свободный доступ к природным ресурсам. Если социалистические правительства экономически отсталых стран будут испытывать недостаток капитала для разработки своих природных ресурсов, то не будет существовать способа для исправления этой ситуации. Если бы эта система была принята 100 лет назад, то эксплуатация нефтяных полей Мексики, Венесуэлы и Ирана, закладка каучуковых плантаций в Малайе или развитие бананового производства в Центральной Америке оказались бы невозможными. Нереально предполагать, что передовые страны навечно согласятся с подобным положением дел. Они прибегнут к единственному методу, который позволит им получить доступ к крайне необходимому сырью: к завоеванию. Война единственная альтернатива свободе иностранных инвестиций, реализуемой через международный рынок капитала.

Приток иностранного капитала не причиняет вреда принимающим странам. Именно европейский капитал значительно ускорил непостижимое экономическое развитие Соединенных Штатов и британских доминионов. Благодаря иностранному капиталу страны Латинской Америки и Азии сегодня оснащены производственными мощностями и транспортом, которыми они еще долго не располагали бы, не прими они эту помощь. Реальные ставки заработной платы и доходы фермеров в этих областях сегодня выше, чем они были бы в отсутствие иностранного капитала. Уже то, что сегодня почти все страны активно выпрашивают иностранную помощь, развенчивает мифы марксистов и националистов.

Однако само по себе стремление импортировать капитал не воскресит международный рынок капитала. Зарубежные инвестиции и кредиты возможны только в том случае, если принимающие страны безусловно и искренне привержены принципам частной собственности и не планируют впоследствии экспроприировать иностранных капиталистов. Именно экспроприации и разрушили международный рынок капитала.

Государственные кредиты не заменяют функционирования международного рынка капитала. Если они выделены на коммерческих условиях, то они не в меньшей степени, чем частные кредиты, предполагают признание прав собственности. Если они выделены, как это обычно бывает, фактически в качестве субсидии, независимо от выплаты основного долга и процентов, то они налагают ограничения на государственную независимость должника. По сути подобные кредиты являются ценой за военную помощь в приближающейся войне. Военные соображения уже играли важную роль в годы, когда европейские государства готовились к великим войнам нашей эпохи. Самым ярким примером являются огромные суммы, которые французские капиталисты, загнанные в угол правительством Третьей республики [62], ссудили царской России. Цари использовали эти займы для подготовки к войне, а не для совершенствования производственного аппарата России.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"
ruh666: (Default)
Люди выбрали драгоценные металлы золото и серебро для службы в качестве денег из-за их минералогических, физических и химических свойств. Использование денег в рыночной экономике суть праксиологически необходимый факт. То, что именно золото или что-либо еще используется в качестве денег суть просто исторический факт и как таковой не может быть постигнут каталлактикой. В истории денег, как и в любой исторической дисциплине, также можно прибегнуть к историческому пониманию. Если некто получает большое удовольствие, называя золотой стандарт варварским пережитком[Лорд Кейнс в выступлении перед Палатой лордов 23 мая 1944 г.], то он не может возражать против применения этого термина к любому исторически обусловленному институту. Тогда тот факт, что британцы говорят на английском языке, а не на датском, немецком или французском, также является варварским пережитком, а любой британец, выступающий против замены английского языка на эсперанто, не менее догматичен и ортодоксален, чем те, кто не в восторге от планов регулируемой валюты.
Демонетизация серебра и установление золотого монометаллизма стали результатом сознательного вмешательства государства в денежные сферы. Бессмысленно задаваться вопросом, а что бы произошло, не случись этого. Но не следует забывать, что целью государства было не установление золотого стандарта. Государство стремилось к двойному стандарту. Оно стремилось установить жесткое, декретированное государством меновое отношение между золотом и серебром вместо колебаний рыночных отношений между независимо сосуществующими золотыми и серебряными монетами. Денежные теории, лежащие в основе этих усилий, в такой степени исказили рыночные явления, как могли их исказить только бюрократы. Попытки установить двойной стандарт, основанный на обоих металлах и золоте, и серебре, с треском провалились. Именно это фиаско и породило золотой стандарт. Возникновение золотого стандарта стало проявлением сокрушительного поражения государства и дорогих его сердцу доктрин.
B XVII в. цены, которые английское государство установило на монеты, переоценили гинею относительно серебра, что привело к исчезновению серебряных монет. В текущем обращении остались только монеты, сильно износившиеся от использования или испорченные в каком-либо ином отношении, или имеющие меньший вес. Таким образом, Англия получила золотой стандарт вопреки намерениям правительства. И только значительно позже законы закрепили де-юре стандарт, установившийся де-факто. Государство отказалось от дальнейших бесплодных попыток накачать рынок монетами серебряного стандарта и чеканило серебро только как разменную монету с ограниченным правом законного платежного средства. Разменные монеты были не деньгами, а заместителями денег. Их меновая ценность зависела не от содержания серебра, а от того, что в любой момент без задержек и затрат их можно было поменять на золото по полной нарицательной стоимости. Де-факто они были долговыми расписками, напечатанными на серебре, требованиями на определенное количество золота.
На протяжении XIХ в. двойной стандарт похожим образом привел к возникновению де-факто золотого монометаллизма во Франции и других странах Латинского монетного союза [58]. Когда падение цен на серебро в конце 70-х годов автоматически вызвало замену де-факто золотого стандарта на де-факто серебряный стандарт, эти государства прекратили чеканку серебра, чтобы сохранить золотой стандарт. В Соединенных Штатах структура цен рынка слитков драгоценных металлов уже до того, как вспыхнула Гражданская война, трансформировала законный биметаллизм на де-факто золотой монометаллизм. После периода государственных банковских билетов последовала борьба между сторонниками золотого стандарта, с одной стороны, и серебряного стандарта с другой. В итоге победил золотой стандарт. Когда экономически наиболее передовые страны приняли золотой стандарт, их примеру последовали все остальные. После великих инфляционных потрясений первой мировой войны большинство стран поспешили вернуться либо к золотому стандарту, либо к золотовалютному стандарту.
Золотой стандарт стал мировым стандартом эпохи капитализма, увеличивающим благосостояние, свободу и демократию как политическую, так и экономическую. В глазах сторонников свободной торговли его основным достоинством было именно то, что он представлял собой международный стандарт, необходимый для международной торговли и сделок на международном денежном рынке и рынке капитала[Gregory T.E. The Gold Standard and its Future. 1st ed. London, 1934. P. 22 ff.]. Именно с помощью этого средства обмена западный индустриализм и западный капитал привнесли западную цивилизацию в отдаленные уголки Земли, повсеместно разрушая оковы вековых предрассудков и суеверий, сея семена новой жизни и нового благополучия, освобождая умы и души и создавая ранее неслыханное богатство. Это сопровождалось триумфальным беспрецедентным развитием западного либерализма, готового объединить все страны в сообщество свободных государств, мирно сотрудничающих друг с другом. Легко объяснить, почему золотой стандарт представляется людям в виде символа величайших и самых благотворных из всех исторических перемен. Все те, кто стремился саботировать постепенное движение к благоденствию, миру, свободе и демократии, питали отвращение к золотому стандарту, и не только ввиду его экономической значимости. В их глазах золотой стандарт был знаменем, символом всех тех доктрин и установок, которые они хотели истребить. В борьбе против золотого стандарта на карту было поставлено гораздо большее, чем товарные цены и курсы иностранных валют.
Националисты сражались против золотого стандарта, потому что хотели отделить свои страны от мирового рынка и в максимально достижимой степени установить национальную автаркию. Интервенционистские правительства и группы давления сражались против золотого стандарта, потому что считали его самым серьезным препятствием на пути их усилий по манипулированию ценами и ставками заработной платы. Но самые фанатичные нападки на золото осуществлялись теми, кто стремился к кредитной экспансии. Для них кредитная экспансия была панацеей от всех экономических болезней. Она могла понизить или даже вообще упразднить процентные ставки, повысить зарплату и цены к выгоде всех, за исключением паразитических капиталистов и работодателей-эксплуататоров, освободить государство от необходимости балансировать бюджет короче, сделать всех нормальных людей преуспевающими и счастливыми. И только золотой стандарт это дьявольское изобретение злонамеренных и бестолковых ортодоксальных экономистов, мешает человечеству достичь вечного процветания.
Безусловно, золотой стандарт не является совершенным и идеальным. В человеческих делах нет совершенства. Но никто не в состоянии предложить вместо золотого стандарта что-либо более удовлетворительное. Покупательная способность денег нестабильна. Но абсурдно само понятие стабильности и неизменности покупательной способности. В живом и меняющемся мире не может существовать никакой стабильности покупательной способности. В идеальной конструкции равномерно функционирующей экономики не остается места для средства обмена. Изменение покупательной способности составляет сущность денег. На самом деле противники золотого стандарта и не ставят своей целью добиться стабильности покупательной способности денег. Скорее они желают дать государству власть манипулировать покупательной способностью без вмешательства внешнего фактора, а именно денежного отношения золотого стандарта.
Основное возражение, выдвигаемое против золотого стандарта, заключается в том, что он вовлекает в определение цен фактор, которым не может управлять ни одно государство, перипетии добычи золота. Тем самым внешние или автоматические силы ограничивают возможности национальных государств обеспечить своим подданным процветание в соответствии со своими желаниями. Все диктуют международные капиталисты, а государственный суверенитет становится обманом.
Однако поверхностность интервенционистских установок вообще не имеет ничего общего с денежными проблемами. Ниже будет показано, почему все изолированные меры государственного вмешательства в рыночные явления не могут достичь преследуемых целей. Если интервенционистское государство захочет исправить недостатки первого вмешательства, заходя все дальше и дальше, то в конце концов оно превратит экономическую систему страны в социализм германского образца. Затем оно вовсе отменит внутренний рынок заодно с его деньгами и всеми денежными проблемами, хотя оно может сохранить некоторые термины и ярлыки рыночной экономики[См. гл. XXVIIXXXI. ]. В обоих случаях не золотой стандарт расстраивает добрые намерения щедрого правительства.
Значение того факта, что золотой стандарт ставит увеличение предложения золота в зависимость от прибыльности золотодобычи, конечно, заключается в том, что он ограничивает возможности государства обращаться за помощью к инфляции. Золотой стандарт делает процесс определения покупательной способности денег независимым от амбиций и доктрин политических партий и групп давления. Это является не недостатком золотого стандарта, а его главным преимуществом. Любой метод манипулирования покупательной способностью неизбежно является произвольным. Все методы, рекомендуемые для открытия якобы объективного и научного критерия денежного управления, основаны на иллюзии, что изменения покупательной способности могут быть измерены. Золотой стандарт устраняет регулирование изменений покупательной способности под действием денежных факторов с политической сцены. Его всеобщее одобрение требует признания истины, что нельзя сделать всех людей богаче с помощью печатного станка. Отвращение к золотому стандарту стимулируется предрассудком, что всемогущее государство может сотворить богатство из маленьких клочков бумаги.
Некоторые утверждают, что золотой стандарт также является регулируемым стандартом. Государство может оказывать влияние на величину покупательной способности золота либо путем кредитной экспансии, даже если она и не выходит за пределы, установленные соображениями поддержания погашаемости заместителей денег, либо косвенно, путем осуществления мероприятий, побуждающих людей ограничивать величину своих остатков наличности. Это верно. Невозможно отрицать, что повышение товарных цен, случившееся между 1896 и 1914 гг., в значительной степени спровоцировано подобными действиями государства. Но самое главное заключается в том, что золотой стандарт удерживает все попытки понижения покупательной способности денег в узких границах. Инфляционисты борются с золотым стандартом как раз потому, что считают эти границы серьезным препятствием на пути реализации своих планов.
Людвиг Фон Мизес "Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории"

Profile

ruh666: (Default)
ruh666

July 2017

S M T W T F S
      1
23 456 78
9101112 13 1415
1617 1819 202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 10:29 am
Powered by Dreamwidth Studios